Каролина

Соммер Мэри

В следующий раз Куара подошёл с дымящейся чашей в руке. Он приподнял мне затылок и влил в рот обжигающую горькую жидкость.

Чирик! Куара схватил Вербу и пересадил на спинку кровати, а для себя придвинул стул.

– Если хочешь знать, как ты здесь очутилась… – не глядя на меня, он закатывал рукава старой рубахи. – Так нашли в канаве на окраине, принесли.

Пока говорил, он раскладывал на простыне лоскуты ткани, ступу и жестяные баночки с чем-то вонючим.

– Девушки твои знают уже – весь день сюда

ломились. Не впустил пока.

– Куара… – я хотела попросить, но от смешения запахов в горле запершило.

Он взял один из лоскутов, самый длинный, и завязал себе глаза. Поправил необмётанный верхний край, нижний потянул до середины носа и только после этого повернул ко мне голову.

– Я не буду смотреть на тебя. – На ощупь Куара проверил все баночки и нашёл угол одеяла. – И ты, Каролина, не смотри.

Я зажмурилась. Одеяло, взлетев, исчезло. И правда, на мне не было одежды – кожу окутал жар очага. Послышался всплеск воды, скрежет и тихий шорох. На бедро легло что-то тёплое – я дёрнулась, но Куара удержал; быстрыми точными движениями он раскладывал по моему телу смоченные в тёплой воде и пропитанные мазью кусочки ткани. Он поднимал мои руки и обматывал их повязками, от запястья до вывихнутого плеча. На шею и грудь лёг слой густого, вязкого бальзама с запахом сушёных трав и камфорного масла, ободранным коленям досталось что-то жгучее.

– Я не смотрю, – напомнил Куара, и холодный клочок ткани коснулся промежности. Сквозь сомкнутые веки, возможно, из-за крепкой мази, потекли слёзы. – Вот и всё. К утру лучше станет.

Сверху вновь опустилось тяжёлое одеяло.

– Куара…

– Нет, молчи. Спи теперь. Спи.

Я не уснула. Снаружи текло время, а я застыла в нём замотанной куколкой. Бабочка больше не расправит крылья – даже та, самая чёрная в мире. Как там её… Шандриан. А может, всё-таки, самый чёрный цвет у глаз Айвора? Нет… о нём нельзя.

Одна сплошная боль медленно дробилась на отдельные очаги. Самый яркий ныл где-то рядом с сердцем – он остался, даже когда остальные начали затухать. Я притворялась спящей, когда Куара вновь отвернул одеяло и снял все повязки, а после одел меня в широкую рубашку.

– Быстро на тебе всё заживает, – пробормотал он. – Если бы не… я бы подумал, что… Хм, садись, есть будешь.

Мне не хотелось есть, но спор требовал больше сил, чем послушание. Опершись на руку, которая болела меньше, я села на постели. Зашторенное окно напротив было таким же тёмным.

– Сейчас ночь, – шёпотом сообщила я очевидное. Однако Куара полагал, что время для завтрака – или для пропущенных накануне обеда с ужином – самое подходящее. Он сунул мне в руки тёплую лепёшку, а сам сел рядом с глубокой тарелкой бульона и наставленной на меня, точно оружием, ложкой. – Ты ведь не будешь кормить меня, Куара?

– Сейчас просто молчи и жуй, Каролина.

Мысли о еде вызывали отвращение. Я отрывала от хлеба крошки и с трудом проталкивала их в скованное спазмом горло. Надеялась, что Куара потеряет терпение, но он подносил ложку

к моему рту, пока она не поскребла дно тарелки. Зря еду потратил.

Со спинки стула раздался писк. Верба, очевидно, обладая нюхом сторожевого пса, требовательно запрыгала, пока Куара не пересадил её на одеяло клевать оставшиеся крошки.

– Как тебе живётся без полётов? – спросила я шёпотом.

– Нормально ей живётся, – бросил Куара. – Тепло и сытно.

Я сдержала шумный вздох, чтобы он не выдал меня раньше времени, и на минуту закрыла глаза. Когда открыла, колдун стоял у очага и пристально наблюдал за мной. Этим характерным прищуром, слегка колючим, хитроватым, он походил на Мэрг.

– Скажи, Куара, – я сглотнула ком со вкусом бульона и горечи, – ты ведь разные зелья знаешь?

– Разные. – Говорил он уверенно, а кивал как-то слишком медленно.

Я села чуть ровнее.

– А ты умеешь такое… если я сама прошу, в этом ведь не будет ни злого умысла, ни твоей вины… Ты умеешь, чтобы быстро не больно?

Он не удивился, будто ждал этого. Может, и уговаривать не придётся? Сердце забилось быстро-быстро, то ли от страха, то ли от нетерпения.

– Сдаваться надумала, Каролина? – Оранжевые огоньки перескочили плясать в его глазах.

Я пожала плечами. Вывихнутое почти не болело.

– Я не нужна этому миру.

– А он тебе?

– И он… мне.

Кивнув самому себе, Куара подошёл. В этот раз он сел не на стул, а прямо на постель рядом со мной.

– Видно, пора тебе начать сначала. – Впервые за время нашего знакомства Куара взял меня за руку. – Что правда, в этот раз всё иначе. Не ты ко мне пришла, да и просишь о другом… Придётся мне самому решение принимать.

Сейчас, когда он сидел так близко, я смогла рассмотреть, что в неряшливо собранном хвосте за эту ночь прибавилось седых волос. Почему, ну почему… ты ведь не отец мне, ты сам говорил!

– Послушай меня и не перебивай, – велел Куара и, дождавшись неуверенного кивка, продолжил. – За последние десять лет ты много раз приходила ко мне с просьбой помочь вернуть воспоминания… Нет, Каролина, молчи – я просил не перебивать. Сейчас неважно уже, что ты мне рассказывала, как складывалась твоя жизнь. Вот-вот начнётся новая. В прошлый раз ты пришла в конце зимы, помнишь? Нет, конечно, не помнишь… Снова жаловалась на пустоту в душе, снова умоляла заполнить её картинками из прошлого. И я снова тебе помог.

– Я не помню, – нарушила я запрет.

– Конечно, не помнишь. Получив назад свои воспоминания, ты бежишь от меня прочь, чтобы где-то там, в одиночестве, снова всё забыть. Не знаю, что случилось с тобой до войны, но твоя память раз за разом стирает это. Я возвращаю, а она стирает. Как и всё то, что случалось между нашими встречами.

Настала пора удивляться мне, но я слушала Куару со странным равнодушием. Даже сердце перестало колотиться – замедлилось так, словно решило само, без сторонней помощи, завершить задуманное.