Каролина

Соммер Мэри

Господин Сонтьери тактично удержался от недоумённых возгласов. В отличие от Куары. Когда я сообщила ему о намерении отправиться в Нуррингор, он сначала запустил в стену тарелку, потом кричал, потом много часов делал вид, что меня не существует. А после заявил вдруг, что благословляет, по-отечески расцеловал в обе щеки и с невиданным рвением принялся собирать меня в дорогу.

– Видите ли, господин Сонтьери, – решила пояснить я. – Я совсем не помню своей жизни до нашего с учителем переезда в Рид. В конце осени это было.

– Так вы всего три месяца на свете живёте? – улыбнулся он.

– Получается, что так… Меня

не тяготят воспоминания, повезло. Но гнетёт пустота. Вот я и откликнулась на первый зов, который услышала. Полагаете, это неразумно?

Архивариус вздохнул, подбирая ответ.

– Мне ли рассуждать о выборе, Каролина? Не сложно догадаться, что я сам, – он продемонстрировал закованные в цепи руки, – мечтал бы очутиться где-нибудь в другом месте.

За что его? Быть может, в тайных и тёмных закоулках архива господин Сонтьери хранил мидфордские книги. Или даже сам читал их – читал и другим рассказывал. Вдруг он ненароком начал размышлять вслух о древних сказаниях? О том, что тысячу лет назад Разлом появился из-за частых междоусобных войн. О том, что приплывшие с большой земли короли-открыватели Мидфорд Мудрый и Рокнур Отважный были родными братьями – разделив полуостров на два равных королевства, они поклялись сохранить на нём мир. О том, что нарушивший клятву…

Это, конечно, измена – одно из тяжких. И всё же вряд ли из-за таких преступлений наша повозка на пути в Нуррингор свернула бы с главной дороги в Чёрный лес. Господин Сонтьери должен был оступиться серьёзнее. Готовил покушение на приближённую особу? Подначивал единомышленников к восстанию? Или просто из ревности задушил жену подушкой. В жизни всякое случалось. Раз мой попутчик молчал, я расспрашивать не стала.

Повозка, качнувшись в последний раз, остановилась.

– Недавно, – заговорил господин Сонтьери буднично, – я читал переписку двух давно почивших философов. Они спорили о времени – о том, кроме всего прочего, как время течёт для осуждённого на смерть. Учёный из Кануана считал, что оно мчится с попутным ветром необратимости. Его оппонент из Мидфордии – что ползёт улиткой: ведь если конец неизбежен, он равен вожделенному избавлению. Забавно, что пока шло последнее письмо, кануанца осудили за ересь и приговорили к казни через отсечение головы. В его тюремной камере не нашлось ни бумаги, ни чернил, и никто так и не узнал последних мыслей учёного… А вы как думаете, Каролина?

Снаружи слышались шаги, и мне пришлось отвечать сразу.

– Я думаю, человек может умереть гораздо раньше, чем его отрубленная голова покатится по помосту или вытечет последняя капля крови. Смерть наступает тогда, когда душа позвала и приняла её. После этого время – пусть хоть сто лет пройдёт, – не имеет значения. Вы… вы ещё живы, господин Сонтьери?

Он кивнул и улыбнулся. А потом почему-то спросил:

– А вы?

Щёлкнул замок, проскрежетал засов, и дверь приоткрылась, впустив сгусток морозного воздуха.

– Трупы или казнь? – послышался негромкий низкий голос.

– Казнь, – ответил ему другой, дрожащий. Я узнала одного из псов, что сопровождали нас от самого Рида, самого молодого и к должности пока не привыкшего.

Скрипнув ржавыми петлями, дверь тюрьмы на колёсах широко распахнулась, и в тёмном проёме появилась массивная фигура в многослойных кожаных доспехах. Вестник скользнул по мне взглядом чёрных глаз и остановился на закованных в цепи руках архивариуса.

Господин

Сонтьери встал со своей скамьи и пригнулся. Он хотел кивнуть мне на прощание, может, сказать что-нибудь, но передумал и безмолвно шагнул наружу. Сердце стукнулось о рёбра. Я вжалась спиной в стену повозки – только для того, чтобы оттолкнуться от неё и отправиться следом.

Вестник преградил мне путь. Боги, он был выше меня на три головы, а за разворотом плеч скрылся весь остальной мир.

– Тоже приговорённая? – спросил он, безучастно посмотрев на мои запястья.

– Нет, я… – я сглотнула, – воздухом подышать.

Трое сторожевых псов с извозчиком как раз доставали из сумки лепёшки и флягу с вином. Против небольшой задержки они, очевидно, не возражали. А вестник отошёл в сторону, и передо мной открылась обычная для Чёрного леса прогалина.

Остались ли на свете другие леса? Может, в краях, не забытых Богами, они были сотканы из лучей и густых запахов, а не из мглистых теней, как у нас. Где-то – сквозь кроны деревьев – в ручьях отражалось синее небо, в траве копошились разноцветные жуки, а вдоль берега прыгали зайцы.

Чёрный лес в любое время года был зимним лесом. Земля всегда оставалась твёрдой и голой. Мёртвые деревья, никогда не слыхавшие шелеста, щебета, стука дятла, продолжали расти вверх и вширь; острые голые ветви протыкали небо – серое днём, беззвёздное ночью.

Наш лес живился не от воды и солнца. Его питал Разлом – бездонная и безводная река с множеством извилистых притоков, один из которых, самый длинный, тянулся к самым стенам Нуррингора. Смятая земля вокруг складывалась холмами, холмы разъедали пещеры, а в пещерах, прячась даже от тусклого света, обитали межи. Межи… водились в нашем лесу вместо зайцев.

Я завернулась в плащ и поспешила за господином Сонтьери, которого встретивший нас вестник передал дежурному нуррингорскому псу. Под стать вестникам безразличный, отмеченный следами тяжёлого похмелья, тот повёл арестованного между сухими стволами.

– Зачем вы, Каролина? – шепнул мне архивариус.

Я быстро сжала и вновь отпустила его руку. Пёс, видно, принял нас за влюблённую пару и закатил глаза, а после полез в нагрудный карман.

– Имя? – он выудил мокрую смятую бумагу.

– Рико Сонтьери, – ответил архивариус без запинки.

– Сон… Сон или Зон? Хм… – пёс водил пальцем по списку – от верха страницы до последней строчки и обратно. – Нет тут такого.

Моё сердце проделало очередное сальто. Я вгляделась в лицо архивариуса, но на нём не дрогнул ни один мускул.

Пока конвоир на ходу изучал список, вырубленная дорожка вывела нас к лагерю у самого высокого холма. Лишённый всякой поросли кроме стволов, он походил на плешивый, покрытый отдельными жёсткими волосками череп. Слепой. Глухой. Только рот зиял огромной пещерой. Напротив неё мы и остановились.

Пёс пристегнул арестованного к вбитому в пень железному кольцу и, велев ждать, скрылся. А мы вместе опустились на гладкий сруб.

Чего ещё никогда не было в Чёрном лесу, так это ветра. Ветер означает воздух и жизнь, а тут всё замерло. Не шевелились длинные белоснежные волосы вестников, не раздувался полотняный полог большой палатки в центре прогалины. Сказанные слова, не подхваченные ветром, доносились до собеседника с опозданием.