Каролина

Соммер Мэри

– Госпожа Каролина.

Он чуть повернул голову, чтобы пламя свечи подсвечивало только правую сторону его лица.

– Как поживаете?

– Сегодня происшествий не было.

Он даже не сменил форму. На ногах тяжёлые сапоги – такой с лёгкостью мог бы раздавить мою голову; мышцы на бёдрах бугрятся под плотными брюками, грудь закована в чёрный кожаный камзол, туго стянутый ремешками от пояса до самого подбородка. Глава самой зловещей тюрьмы Мидфордии в заточении собственной одежды.

Принесли вино. Поднос тихо звякнул о крышку стола, дверь прошуршала

по ковру и с глухим стуком закрылась. Я осмотрела комнату: можно сесть за стол, но это слишком далеко и невежливо; можно – на кровать.

– Останьтесь так, – он будто прочитал мои мысли. – Я выше всех вокруг, и людям бы задирать голову при встрече со мной, но они разглядывают собственные ноги. Мне нравится, когда вы так стоите – так я ниже вас.

Не совсем правда, наши лица были почти на одном уровне. Мне не трудно было смотреть в его агатовые глаза. Левая половина лица, где кожа почернела и зарубцевалась рисунком из рельефных шрамов, не вызывала у меня отвращения, даже боязливого трепета.

А он смотрел на меня с отрадной беспристрастностью, не как другие клиенты. Будто вовсе и не жаждал нагнуть меня и задрать юбку. Неужто ему и похоть неведома? Это же простой ответ тела, а не чувство.

– Желаете другую девушку? – зачем-то спросила я. Хоть бы отказался. Не ради моей гордости – другие боятся его, и мне не хотелось подвергать их испытанию.

– Не желаю.

Не желает. Лучше поскорее покончить с этим.

– Может быть, вина?

– Нет.

Обычно гости попадали в спальню, когда зелье уже начинало действовать. Одурманенные и вялые, они почти сразу падали на постель. Гранд Айвор был трезвым и собранным, будто продолжал нести бремя службы даже в стенах борделя.

– Вижу, дела у вас идут неплохо.

– Не жалуемся. Ваши люди добросовестно несут караул у наших дверей. Вам передают вознаграждение?

Он кивнул и заговорил о другом:

– Осень нынче тёплая.

– И правда, яблоки славные уродились, сочные и почти красные.

Я улыбнулась. Это был самый нескладный обмен репликами с мужчиной за последнее время. С Куарой, всякими лавочниками или другими гостями мы общались непринуждённее, без дежурных фраз о времени года.

– Вы простите, Каролина, я редко упражняюсь в светских беседах, – губы его тоже дрогнули, но улыбка вышла ещё менее убедительной.

– Это я не проявляю должного гостеприимства. Может быть, всё-таки вина?

Он покачал головой.

– Наверное, теперь ваша очередь спросить, как мои дела.

Я убрала руки за спину, спрятав конвульсивно сжавшиеся пальцы.

– Как ваши дела? Всё ли благополучно на вашем посту? Тюремщики прилежно жестоки, а заключённые всё так же мрут? Сколько их, непокорных, отправилось к межам, а скольких доконали мучения? – Улыбка на моих губах обратилась кривым оскалом. – Процветают ли казематы Нуррингора, гранд Айвор? Развлеките же меня подробностями.

Он не дрогнул. Не таким человеком был королевский судья, чтобы тушеваться под градом обвинений – прикрытых, на прямые никто не осмеливался. Видеть в глазах

других лишь ненависть и смиренный страх – всё равно что постоянно есть гнилой картофель. Можно привыкнуть.

– Вы – как и все они – думаете, что мне радостно видеть страдания, – его голос был низким и глубоким, будто выходил из самого чрева. – Вы воображаете, что я испытываю удовольствие, когда отправляю заключённых на смерть, а их растерзанные тела – услада для моих глаз. Нет, мне не радостно. Мне и не грустно. Мне всё равно.

Пальцы мои расслабились, руки повисли вдоль тела. Хотелось сесть, но клиент пожелал, чтобы я стояла.

– Вы совсем ничего не чувствуете? – Напрасно я стала говорить об этом.

– Не чувствую, не сочувствую.

– И всё же вы проявили милосердие тогда, летом.

– Потому что мне было всё равно.

Гранд Айвор не слишком походил на вестников. От отца он, должно быть, унаследовал комплекцию: рост, широкие плечи, шею, превосходившую в обхвате мою талию. Глаза чёрные. Волосы белые, как у вестников, ну или просто уже седые – ему ведь около пятидесяти, кажется. Нос длинный и кривой, губы полные, резко изогнутые. Если внешность досталась от той уродливой ветви, то неужели мать не передала ему хоть немного человечности.

– В таком случае, хорошо, что именно вы заправляете Нуррингором. Другой на вашем месте мог бы позволить себе сострадать.

– Приятное чувство, должно быть…

– Нет.

– А какое – приятное?

Никогда не задумывалась об этом. Вопрос простой, но, перебирая мысленно варианты ответов, я никак не могла подобрать подходящий.

Я отвернулась и отошла к окну.

Темнота.

Мы научились читать, подставляя страницы в ореол подрагивающего пламени свечи. Мы научились, загасив её огонёк, различать силуэты друг друга и осязать шорохи. Но по ночам, когда плотные тучи не пропускают на землю даже свет далёких звёзд, мир за окном поглощает абсолютная, вязкая темнота.

В отражении стекла глаза его казались пустыми колодцами. И всё же, когда я отвернулась, в них мелькнуло что-то. Будто там тоже были звёзды, которые заволокли тучи.

– Не знаю, какое чувство приятное, – сказала я наконец и вновь повернулась к нему. – Хорошо бывает сытно поесть, но чувство вины терзает за каждый следующий кусочек, ведь сытный ужин достался не всем. Хорошо любить кого-то, но потом в твой дом врываются ревнители морали, которые во имя жизни кромсают его ножом. Я даже завидую вам, гранд Айвор. Вы не знаете горя.

– Я знаю боль.

Выходит, это правда. Не зря народ верил слухам о том, как королевский судья кричит во сне, не зря находил утешение в агонии одного из мучителей.

Я видела ожоги и рубцы, которые оставляет обычное пламя – его отметины были другими. Меня не страшил их гнетущий узор. Гораздо хуже был узкий воротник, который будто сдавил и мою шею.

– У меня тоже есть шрамы, – сказала я зачем-то, – только они не болят.

Он вздрогнул. После всего сказанного именно это откровение надломило его безучастность.