Голод (пер. Химона)
Шрифт:
— Гм… и зачмъ она такъ поздно гуляетъ одна. Разв это не опасно для молодой двушки, въ такое время ходить по Карлъ-Іоганнштрассе? — Нтъ! Никто съ вами не заговариваетъ, не оскорбляетъ васъ, я хочу сказатъ, не приглашаютъ ли васъ съ собой домой?
Она посмотрла на меня удивленно, желая отгадать по моему лицу, что я этимъ хочу сказать. Вдругъ она взяла меня подъ руку и сказала:
— Тогда пойдемте вмст.
Я пошелъ съ ней. Дойдя до извозчика, я остановился, освободилъ руку и сказалъ:
— Послушайте, дитя мое, у меня нтъ ни гроша. —
Сперва она не хотла мн врить; но, ощупавъ и не найдя ничего въ моихъ карманахъ, она разсердилась, закинула голову назадъ и обругала меня треской.
— Покойной ночи, — сказалъ я.
— Подождите, на васъ золотые очки?
— Нтъ.
— Тогда убирайтесь къ чорту!
Я ушелъ.
Но вскор посл этого она прибжала назадъ и позвала меня.
— Вы можете тмъ не мене сопровождать меня.
Я былъ пристыженъ этимъ предложеніемъ бдной уличной двки и отказался. Теперь черезчуръ поздно, мн нужно сдлать еще одинъ визитъ, и потомъ она не должна приносить такой жертвы.
— Нтъ, я хочу, чтобы вы пошли со мной!
— Но я не могу итти при такихъ условіяхъ.
— Вы, вроятно, идете къ другой?
— Нтъ.
Мн казалось, что я стою въ жалкомъ вид передъ этой странной двушкой, и я ршился спасти, по крайней мр, хоть вншность.
— Какъ васъ зовутъ? — спросилъ я.
— Марія…
— Вотъ вы послушайте, Марія. — И я началъ разсказывать ей вс свои дла. Двушка приходила все въ большее удивленіе. — Неужели она считаетъ меня за одного изъ тхъ, кто шляется по ночамъ и подстерегаетъ молодыхъ двушекъ? Чмъ заслужилъ я такую несправедливость? Разв я сказалъ что-нибудь неблагоразумное? Разв ведутъ себя такъ, когда имешь въ виду что-нибудь нехорошее? Короче говоря, я заговорилъ съ ней и прошелся нсколько шаговъ, чтобы видть, какъ далеко это зайдетъ. Зовутъ меня пасторъ такой-то! Покойной ночи. Иди и не грши!
И я ушелъ.
Въ восхищеніи отъ своей счастливой мысли я потиралъ руки и громко разговаривалъ съ собою.
Что за восторгъ — сдлать мимоходомъ доброе дло! Быть-можетъ, я подалъ этому падшему созданью руку въ самый критическій моментъ ея жизни. Я спасъ ее отъ погибели на вчныя времена. Она убдится въ томъ, когда одумается. И даже на смертномъ одр съ благодарностью вспомнитъ обо мн… Нтъ, еще стоитъ быть честнымъ и порядочнымъ человкомъ!
Я сіялъ и чувствовалъ себя свжимъ и бодрымъ. — Если бъ у меня была только свча, статья моя была бы окончена! — напвая и насвистывая, съ своимъ новымъ ключомъ въ рук, я шелъ и думалъ о способ, какъ бы мн раздобыть свчу. Ничего не остается другого, какъ вынести свои бумаги на улицу и писать у газоваго фонаря. Я отворилъ дверь и поднялся.
Спустившись обратно, я закрылъ снаружи дверь и всталъ подъ фонаремъ. Везд тишина… Только изъ переулка доносятся тяжелые шаги городового, да гд-то около Гансгаугена лаетъ собака. Мн ничего не мшаетъ, я подымаю воротникъ пиджака и задумываюсь.
Будетъ отлично, если мн поcчастливится
Но слова какъ-то не клеились. Я просмотрлъ все съ начала до конца, перечиталъ каждую фразу и все-таки никакъ не могъ собрать свои мысли для громкаго конца. Къ тому же, пока я все это обдумывалъ, неподалеку отъ меня всталъ городовой и испортилъ мн все мое настроеніе. Какое ему дло до тоги, что я какъ-разъ дошелъ до самаго главнаго пункта превосходной статьи для командора?
Боже мой, это было немыслимо держаться на одной вод, какъ я ни старался! Я простоялъ по крайней мр часъ около фонаря, городовой расхаживалъ передо мной взадъ и впередъ; было черезчуръ холодно, чтобы стоятъ на одномъ мст. Окончательно упавъ духомъ посл этой неудачной попытки, я снова открылъ дверь и направился въ свою комнату.
Тутъ наверху было такъ холодно и, благодаря густой темнот, съ трудомъ можно было различитъ окно. Ощупью я добрался до постели, снялъ сапоги и сталъ отогрвать ноги руками; затмъ я легъ совсмъ одтый, по обыкновенію.
Какъ только разсвло, я услся на кровати и сталъ продолжать свою статью. Въ такомъ положеніи я просидлъ до полудня, но могъ написать всего 10–20 строкъ. До конца все еще было далеко.
Я всталъ, одлъ сапоги и побгалъ по комнат, чтобъ согрться. Окна заиндевли. Я выглянулъ въ окно — шелъ снгъ, густой слой его лежалъ на камняхъ и на водопровод на двор.
Я бродилъ по комнат, царапалъ ногтями стну, стучалъ указательнымъ пальцемъ по половицамъ и прислушивался внимательно — безъ опредленнаго намренія, но съ важнымъ и сосредоточеннымъ видомъ, какъ-будто мн предстоитъ совершить очень значительное дло. По временамъ я говорилъ громко и безпрерывно, такъ что самъ слышалъ: «Боже праведный, да вдь это сумасшествіе!» Но затмъ я продолжалъ все т же нелпыя дйствія. Нкоторое время спустя, можетъ-быть по истеченіи нсколькихъ часовъ, я овладлъ собой, закусилъ губы и собрался съ духомъ, насколько могъ. Этому долженъ быть конецъ; я отыскалъ себ стружку для жеванія и съ ршительностью принялся за писаніе.
Съ величайшими усиліями вывелъ еще два короткихъ предложенія, двадцать жалкихъ, вымученныхъ словъ, но дальше не могъ продолжать. Все было кончено, голова моя была пуста; и я не могъ, абсолютно не могъ работать дальше и таращилъ глаза на неоконченную страницу, на странныя дрожащія буквы, копошившіяся подобно крохотнымъ наскомымъ; въ конц-концовъ я ничего не понималъ, ничего не соображалъ.
Время шло. До меня доносился шумъ со двора, топотъ лошадей; въ конюшн слышался голосъ Іенса Олафа, кричащаго на лошадей. Я былъ совершенно истомленъ и только по временамъ чмокалъ губами; я ничего не могъ длать; что-то ужасно давило грудь.