Голод (пер. Химона)
Шрифт:
Чтобъ не задерживать его дольше, я говорю:
— Конечно, я это могу.
Я направляюсь къ двери. Гм… Прошу меня извинить, что я напрасно затруднилъ… Я поклонился и взялся за ручку.
— Если вамъ нужно, то вы можете получить немножко впередъ въ счетъ будущаго гонорара. Вы можете это обработать.
Теперь, когда онъ призналъ меня негоднымъ сотрудникомъ, его предложеніе оскорбило меня немного, и я возразилъ:
— Нтъ, благодарю, я и такъ обойдусь. Впрочемъ, весьма благодаренъ! Прощайте.
— До свиданья! — отвчалъ «Командоръ» и снова повернулся къ своему столу.
Итакъ,
Въ послдующіе вечера, когда часовъ около восьми зажигали газъ, со мной регулярно повторялось слдующее событіе.
Каждый разъ при выход изъ воротъ на прогулку посл дневныхъ трудовъ я замчалъ у фонарнаго столба даму въ черномъ, обращавшую ко мн свое лицо и провожавшую меня долгимъ взглядомъ. Я замтилъ, что она была одта всегда въ одно и то же; лицо ея закрывалъ густой вуаль, скрывавшій ея черты и падавшій на грудь; въ рук у нея маленькій зонтикъ съ кольцомъ изъ слоновой кости.
Я встрчалъ ее три раза къ ряду все на томъ же мст; когда я проходилъ мимо нея, она медленно поворачивалась и уходила внизъ по улиц.
Моя нервная натура высунула свои щупальцы, и мною тотчасъ овладло предчувствіе, что ея посщеніе относилось ко мн.
Я готовъ былъ, несмотря на мое плохое платье, заговорить съ ней, спросить, кого она ищетъ, не нуждается ли она въ моей помощи, не могу ли я проводить ее черезъ темные переулки, но меня останавливало неопредленное чувство страха: не будетъ ли это стоитъ стакана вина или поздки на извозчик, а у меня абсолютно не было денегъ; мои пустые карманы дйствовали на меня угнетающе. И у меня не хватало мужества внимательно вглядться въ нее, когда она проходила мимо меня.
Голодъ опять постилъ меня, — со вчерашняго для я ничего не лъ. Это бы еще ничего, я привыкъ голодать гораздо дольше, но теперь я значительно похудлъ, я не могъ такъ голодать, какъ прежде: одинъ день голодовки часто совершенно оглушалъ меня и отъ каждаго глотка воды меня тошнило. Къ тому же я ужасно мерзъ по ночамъ; я принужденъ былъ ложиться не раздваясь; и при этомъ у меня зубъ на зубъ не попадалъ и я буквально цпенлъ и леденлъ. Старое одяло мало предохраняло отъ холода, такъ что я себ чуть не отмораживалъ носъ отъ ледяного воздуха, проникавшаго снаружи.
Я брелъ по улиц и думалъ о томъ, какъ мн продержаться на одной вод до слдующей статьи. Если бы у меня была свча, можно было бы ночью приналечь на работу; это подвинуло бы меня на нсколько часовъ впередъ, если бы я былъ въ удар работать и завтра же я могъ бы обратиться опять къ командору.
Я пошелъ въ кафэ, желая разыскать своего знакомаго изъ банка и попросить у него 10 ёръ на свчу взаймы. Я прошелъ безпрепятственно черезъ весь рядъ комнатъ, мимо дюжины столиковъ, около которыхъ гости болтали, пили и ли; я дошелъ даже до самой отдаленной комнаты, до «Красной комнаты» — но нигд не нашелъ своего знакомаго. Приниженный и раздосадованный, я опять вышелъ на улицу и пошелъ по направленію къ дворцу.
Нтъ,
Я обошелъ 3–4 раза вокругъ дворца, ршился тогда вернуться домой, сдлалъ большой крюкъ по парку и черезъ Карлъ-Іоганнштрассе пошелъ домой.
Было около 11 часовъ. На улиц было довольно темно, везд сновали люди, молчаливыя пары, оживленныя кучки людей. Настала пора, когда кончается дневная суетня и начинаются ночныя приключенія. Шуршанье женскихъ платьевъ, чувственное посмиваніе, вздымающіяся груди, выразительное покашливанье, доносящійся изъ глубины улицы крикъ «Эмма»!.. Вся улица превратилась въ болото, изъ котораго подымались удушливые газы.
Невольно я ищу въ карман дв кроны. Страсть, трепещущая въ движеніяхъ прохожихъ, тусклый свтъ газовыхъ фонарей, тихая таинственная ночь, воздухъ, насыщенный шопотомъ, объятіями, робкими признаніями, недосказанными словами, подавленными вздохами, все это сильно дйствовало на меня. Вонъ тамъ, въ воротахъ, кошки съ громкимъ крикомъ предаются любви — а у меня нтъ даже двухъ кронъ!
Какой ужасъ обнищать до такой степени! Какое униженіе, какое безчестіе! И снова мн приходилось думать о послдней лепт вдовы, которую я укралъ бы, о шапк или носовомъ платк школьника, о сум нищаго, которую я унесъ бы къ старьевщику. Чтобъ утшиться и развлечься, я началъ находить всевозможныя ошибки въ этихъ веселыхъ людяхъ, шмыгавшихъ мимо меня; я пожималъ плечами и презрительно глядлъ на нихъ, когда они парами проходили мимо меня. Эти самодовольные лакомые студенты возражаютъ, что они совершаютъ кутежи, извстные всей Европ, если у нихъ хватаетъ храбрости ударить по бедру какую-нибудь швейку.
Эти франтики, байковые писаря, купцы, бульварные львы, которые ничмъ не пренебрегаютъ. И я энергично плюнулъ, не обращая вниманія, не попалъ ли я на кого-нибудь изъ нихъ. Я былъ исполненъ злобы и презрнія къ этимъ людямъ, которые спаривались у меня на глазахъ. Я высоко поднялъ голову, чувствуя возможность итти путемъ добродтели.
У Стортинга я встртился съ двушкой, вызывающе посмотрвшей на меня, когда я поравнялся съ ней.
— Добрый вечеръ, — сказалъ я.
— Добрый вечеръ, — она остановилась.