Голод (пер. Химона)
Шрифт:
Давно?
Съ мсяцъ тому назадъ. Откуда я однако, знаю, что у нея есть сестра?
Я этого вовсе не знаю, я только спросилъ.
Мы помолчали. Мимо насъ прошелъ какой-то человкъ съ сапогами подъ-мышкой, а затмъ улица опять опустла. Въ Тиволи свтился рядъ цвтныхъ фонарей. Снгъ пересталъ итти, небо прояснилось.
— Боже мой, не холодно ли вамъ безъ пальто? — спросила она вдругъ и остановилась.
Сказать ли ей, почему у меня нтъ пальто? Разсказать ей о своемъ положеніи и оттолкнуть её тмъ отъ себя разъ навсегда? Нтъ — такъ пріятно итти рядомъ съ ней и поддерживать ее въ этомъ незнаніи, что я разсмялся и отвтилъ:
— Нтъ,
— Видли вы звринецъ въ Тиволи?
— Нтъ, — отвтила она, — а есть тамъ что-нибудь интересное?
Только бы ей не вздумалось пойти туда! Тамъ такъ свтло и много народу! Я ее только скомпрометирую: за мою плохую одежду и тощее, немытое лицо насъ обоихъ выпроводятъ; при этомъ она, пожалуй, замтитъ, что на мн нтъ жилета.
— О, нтъ, — сказалъ я, тамъ нечего смотрть. Тогда мн пришло въ голову нсколько счастливыхъ мыслей, остатки моего изсохшаго мозга. — Разв можетъ быть, интересенъ такой маленькій звринецъ? Да и вообще зври въ клткахъ не представляютъ для меня никакого интереса. Зври знаютъ, что люди стоятъ и смотрятъ на нихъ; они чувствуютъ на себ сотни любопытныхъ взглядовъ и конфузятся. Нтъ, я представляю себ зврей, которые знаютъ, что на нихъ не глазетъ, они лежатъ въ своихъ логовищахъ, вращаютъ своими блестящими зелеными глазами, лижутъ лапы и размышляютъ. Не такъ ли?
Да, она вполн со мной согласна.
Только зврь со своей своеобразной дикостью, съ своей пугливостью представляетъ что-нибудь особенное. Безшумные, крадущіеся шаги во мрак ночи, грозная непривтливость лса, крикъ мимо летящей птицы, втеръ, запахъ крови, шумъ листвы; пробуждающійся кровожадный инстинктъ…. поэзія безсознательнаго…
Но я боялся утомить ее. Сознаніе своей бдности опять охватило меня и принизило. Если бъ я былъ одтъ поприличне, я могъ бы доставить ей удовольствіе, повести ее въ Тиволи! Я не понималъ ее; какое удовольствіе могло ей доставить итти на Карлъ-Іоганнштрассе съ полуголымъ нищимъ! И что она вообще думаетъ? И съ какой стати я иду съ ней, охорашиваюсь и смюсь неизвстно чему? Затмъ я поддался этой нжной шелковистой птичк? Разв мн самому это не стоитъ страшнаго напряженія? Разв я не чувствую холода смерти въ сердц при каждомъ дуновеніи втерка. И разв безуміе не зарождалось въ моемъ мозгу оттого, что я такъ долго былъ лишенъ пищи. Она помшала мн итти домой и выпить немного молока, ложку молока, которую могъ бы удержать мой организмъ. Почему она не отвернулась отъ меня и не прогнала меня ко всмъ чертямъ?
Я пришелъ въ отчаяніе, безнадежность перешла всякія границы, и я сказалъ:
— Собственно говоря, вы не должны были итти со мной, сударыня. Я компрометирую васъ своимъ костюмомъ. Да, это правда, я серьезно говорю.
Она запнулась. Она быстро взглянула на меня и замолчала. Наконецъ, она сказала:
— Боже праведный! — больше она ничего не сказала.
— Что вы хотите этимъ сказать? — спросилъ я.
— Все равно… Но теперь недалеко. — И она ускорила немного шаги,
Мы завернули въ Университетскую улицу, издали виднлись фонари площади св. Олафа. Теперь она опять пошла медленне.
— Я не хочу быть нескромнымъ, — сказалъ я, — но не назовете ли вы мн ваше имя, прежде чмъ разстаться. И не подымете ли вы вуаль хоть на секунду, чтобъ я могъ васъ видть? Я буду вамъ такъ благодаренъ.
Пауза. Я ждалъ.
— Вы ужъ видли меня разъ, — сказала она.
— Илаяли! —
— Что? вы меня однажды все утро преслдовали, до самаго дома. Вы были тогда навесел?
Я опять услышалъ въ ея голос смхъ.
— Да, — сказалъ я, — да, къ сожалнію я былъ тогда навесел.
— Какъ это нехорошо съ вашей стороны!
И я согласился, совсмъ уничтоженный, что это, дйствительно, было очень скверно.
Мы дошли уже до фонтана и смотрли на освщенныя окна дома № 2.
— Дальше вы не должны итти со мной, — сказала она, благодаря за сегодняшній вечеръ.
Я поклонился, я не смлъ что-либо сказать. Я снялъ шляпу и стоялъ передъ ней съ непокрытой головой. Протянетъ ли она мн руку?
— Отчего вы не просите пройтись со мной еще немного? — спросила она тихо, глядя на носокъ своего башмака.
— Боже мой! — воскликнулъ я съ жаромъ. — Боже мой, если бы вы это разршили!
— Да, но только немного.
Мы повернули назадъ.
Я былъ совершенно смущенъ и не зналъ, стоять ли мн или итти; эта женщина измнила весь ходъ моихъ мыслей. Я былъ очарованъ, мн было такъ весело, я думалъ, что не переживу этого счастья. Она сама пожелала пройтись со мной еще немного; это не было моей фантазіей, это было ея желаніе. Я смотрю на нее и становлюсь бодрй, она ободряетъ меня и съ каждымъ словомъ все больше и больше влечетъ къ себ. На минуту я забываю всю свою нищету, свое ничтожество, свое жалкое существованіе; я чувствую, что кровь горячо катится у меня по жиламъ, какъ въ прежнія времена, когда я еще не былъ сломанъ жизнью, и я ршилъ немножко подразнить ее.
— Я преслдовалъ тогда въ сущности не васъ, а вашу сестру, — сказалъ я.
— Сестру? — спрашиваетъ она въ высшей степени удивленная. Она останавливается, смотритъ на меня и ждетъ отвта. Она спрашивала совершенно серьезно.
— Да, — возразилъ Я. — Гм… То-есть я хочу сказать, младшую изъ тхъ дамъ, которыя шли передо мной.
— Младшую? Да? ха-ха-ха! — вдругъ она громко и искренно разсмялась, какъ ребенокъ. — Нтъ, какой же вы хитрый, вы это сказали для того, чтобы я подняла вуаль. Не правда ли? Да, я это сразу замтила! Но вы ошиблись… въ наказанье!
Мы шутили и смялись, болтали все время, не переставая; я самъ не понималъ, что говорилъ, мн было такъ весело. Она разсказала мн, что видла меня съ тхъ поръ разъ въ театр. Я былъ тамъ со своими товарищами и велъ себя, какъ сумасшедшій. Вроятно, я и тогда былъ навесел.
Почему она это думаетъ?
Потому что я тогда такъ много смялся.
Вотъ какъ? Да, тогда я еще смялся!
А теперь нтъ?
О, нтъ, и теперь тоже.
Мы дошли до Карлъ-Іоганнштрасое… — Дальше мы не дойдемъ! — сказала она. И мы снова вернулись по Университетской улиц. Дойдя до фонтана, я замедлилъ шагъ, чувствуя, что свиданіе кончено.
— Теперь вамъ нужно вернуться, — сказала она и остановилась.
— Да, я знаю.
Но она тотчасъ же прибавила, что я могъ бы проводить ее до самыхъ дверей.
Боже мой, вдь въ этомъ нтъ ничего особеннаго? На правда л?
— Нтъ, — сказалъ я.
Но, дойдя до дверей, я опять почувствовалъ все свое бдственное положеніе. Можно ли сохранить мужество, когда такъ весь изломанъ?
Вотъ и теперь я стою передъ молодой женщиной, грязный, оборванный, обезображенный голодомъ, немытый, наполовину одтый — хоть въ землю провалиться. Я съежился, сгорбился невольно и сказалъ: