Голод (пер. Химона)
Шрифт:
Даже тогда, когда я уже вышелъ и снова началъ испытывать мученія голода, я не раскаивался, что оставилъ бюро, не попросивъ кроны. Я вытащилъ изъ кармана вторую стружку и сунулъ ее въ ротъ. Это опять помогло. Почему я не длалъ этого раньше? „Постыдись, — сказалъ я громко. — Неужели ты могъ подумать о томъ, чтобъ попросить у этого человка крону и этимъ привести его въ затруднительное положеніе“. И я даже сталъ читать себ нотацію по поводу моей подлости, которую я хотлъ совершить. „Это Богъ знаетъ, что такое! — сказалъ я. — Обивать человку пороги и чуть не царапать ему глаза, только изъ-за того, что теб нужна крона, несчастная собака! Маршъ! Скорй, скорй, ты, негодяй! Я
Чтобы наказать себя, я началъ бгать по улицамъ, подгоняя себя ругательствами, и кричалъ на себя свирпо, когда мн хотлось отдохнуть. Между тмъ я зашелъ очень далеко на Билестреде. Когда я, наконецъ, остановился, готовый заплакать отъ злости, что я не могъ бжать дальше. я задрожалъ всмъ тломъ и опустился на чье-то крыльцо. „Нтъ, ты стой“, сказалъ я. И, чтобы хорошенько себя промучить, я опять всталъ и заставилъ себя постоятъ, затмъ я началъ глумиться самъ надъ собой, надъ собственной своей испорченностью. Наконецъ, по истеченіи нсколькихъ минутъ, я далъ себ разршеніе ссть, но и тогда я выбралъ самое неудобное мсто на крыльц.
Боже мой, какъ хорошо отдохнуть немного! Я отеръ потъ со лба и глубоко вздохнулъ. Какъ я бжалъ! Но я не жаллъ объ этомъ, это было заслужено. И какъ я могъ только подумать о томъ, чтобы допросить крону? Вотъ теперь и послдствія. Я началъ кротко вспоминать, какъ бы поступила моя мать. Я расчувствовался, уставшій и обезсиленный, и началъ плакать. Тихія искреннія слезы, искреннее рыданіе безъ слезъ.
Съ четверть часа или даже больше я просидлъ на томъ же самомъ мст. Люди приходили, уходили, но никто не мшалъ мн.
Повсюду играли маленькія дти; по ту сторону улицы на дерев пла птичка.
Ко мн подошелъ городовой.
— Зачмъ вы здсь сидите? — спрашиваетъ онъ.
— Зачмъ я здсь сижу? Удовольствія ради.
— Вотъ уже съ полчаса, какъ я слжу за вами, — сказалъ онъ. — Вы здсь сидите цлые полчаса.
Приблизительно. Что вы отъ меня хотите?
Я всталъ и съ досадой пошелъ дальше.
Придя на площадь, я остановился и посмотрлъ на улицу. „Сижу удовольствія ради“. Разв это былъ отвтъ? Ты долженъ бы сказать: отъ усталости — и притомъ жалостливымъ голосомъ. У тебя овечья голова, ты никогда не научишься льстить, и притомъ ты долженъ былъ бы закашлять, какъ больная лошадь».
Дойдя до пожарной сторожки, я остановился. Новая мысль. Я щелкнулъ пальцами, громко расхохотался, чмъ привелъ всхъ прохожихъ въ удивленіе и сказалъ: «Нтъ, теперь ты пойдешь къ пастору Левіону. Это ты непремнно долженъ сдлать. Да ну, хоть опыта ради. Теб нечего терять при этомъ».
Сегодня такая прелестная погода.
Я вошелъ въ книжный магазинъ Наши, отыскалъ адресъ пастора Левіона въ адресномъ календар и отправился дальше. «Теперь удается, — сказалъ я. — Теперь безъ глупыхъ выходокъ! Ты говоришь, совсть? Безъ глупостей; ты черезчуръ бденъ, чтобы думать о совсти». Ты совсмъ изголодался, приходишь съ важнымъ обстоятельствомъ, дломъ первой необходимости. Но ты, долженъ склонить голову на бокъ и говорить нараспвъ. Ты этого не хочешь, нтъ? Тогда я ни одного шага не сдлаю, знай это. Итакъ, ты находишься въ состояніи борьбы, борешься съ силами мрака и тьмы, съ чудовищами сомннія и чадами преисподней, алчешь вина и млека небеснаго. Вотъ ты стоишь, и нтъ масла въ твоемъ свтильник. Но ты вдь вришь въ милость Божію, ты не потерялъ вру! Ты долженъ скрестить руки и имть такой видъ, какъ-будто ты вришь въ милосердіе. Что касается твоего мамона, то ты ненавидишь его во всякомъ образ, хотя теб и были бы желательны и необходимы нсколько кронъ на молитвенникъ и поминальникъ за пару кронъ … Я стоялъ передъ дверью пастора и
Теперь безъ всякихъ глупостей, — сказалъ я;- теперь нужно быть серьезнымъ! Вотъ такъ, голову внизъ — еще немножко… Затмъ я дернулъ за ручку звонка.
— Мн хотлось бы поговорить съ господиномъ пасторомъ! — сказалъ я горничной; но я никакъ не могъ прибавить къ этому имени Божьяго.
— Онъ вышелъ, — отвчала она.
— Вышелъ?! Вышелъ!
Это разбило вс мои планы, уничтожило все то, что я собирался сказать. И къ чему тогда былъ этотъ безконечный путь?
— У васъ какое-нибудь спшное дло? — спросила горничная.
— Нтъ, ни въ какомъ случа! — возразилъ я. — Ни въ какомъ случа! Просто погода такая прекрасная, и я зашелъ, чтобы навстить г. пастора.
Мы стояли другъ противъ друга. Я охотно ударилъ бы себя въ грудь, чтобы она обратила вниманіе на мою булавку, скалывавшую мой пиджакъ; глазами я умолялъ ее посмотрть, зачмъ я пришелъ, но бдняжка ничего не понимала.
— Прекрасная погода, да, да… А госпожи пасторши тоже нтъ дома?
Нтъ, она дома, но у нея мигрень, она лежитъ на соф и не можетъ шевельнуться… Можетъ-быть, я хочу оставить записку?
— Нтъ, я иногда длаю такія прогулки, движенія ради. Это такъ полезно посл ды.
Я повернулъ назадъ. Къ чему дольше еще болтать? Кром того у меня кружилась голова. Меня сталъ разбирать смхъ.
«Бюро открыто отъ 12-4»; я постучалъ часомъ позже — время благодати миновало.
На Сторторф я слъ на скамейку у церкви. Боже мой, какъ все мрачно было для меня! Я не плакалъ, я черезчуръ усталъ; до крайности изнуренный, я сидлъ, ничего не предпринимая, не шевелясь; я совсмъ изголодался. Грудь горла, боль въ желудк была невыносима. Жеваніе стружки уже боле не помогало; мои челюсти устали отъ безплодной работы, и я предоставилъ имъ покой. Кром того, кусочекъ коричневой апельсинной корки, которую я поднялъ на улиц и началъ сосать, вызвалъ тошноту, я былъ боленъ; жилы на рукахъ вздулись и посинли.
И чего еще мн ждать?
Я пробгалъ весь день, чтобы отыскать крону, чтобы продлить жизнь на какой-нибудь часъ. Разв, въ сущности говоря, не все равно, случится ли неизбжное днемъ раньше или днемъ позже? Если бы я велъ себя, какъ порядочный человкъ, я уже давно бы отправился домой, легъ бы и предоставилъ все судьб. Мои мысли въ эту минуту были совсмъ ясны. Теперь я хотлъ бы умереть, теперь осень, и все погружается въ сонъ. Я испробовалъ вс средства, исчерпалъ всевозможные источники. Я началъ углубляться въ эти мысли и каждый разъ, какъ у меня являлась надежда на возможность спасенія, я шепталъ какъ-то разсянно: «Ты глупецъ, ты вдь уже началъ умирать!» Но вдь мн нужно написать еще нсколько писемъ, все приготовить, самому быть наготов: мн нужно умыться и скромно убрать свою постель.
Голову я положу на блый листъ бумаги, — самое чистое, что у меня вообще есть, а зеленое одяло я могъ бы…
Зеленое одяло! Вдругъ я очнулся, кровь бросилась мн въ голову и началось сильное сердцебіеніе. Я всталъ со скамейки и иду дальше. Жизнь снова закипла во всхъ моихъ фибрахъ, и я безпрестанно повторяю: «Зеленое одяло! Зеленое одяло!» Я иду все скоре, какъ-будто нужно кого-нибудь догнать, и, нсколько минутъ спустя, я уже дома въ своей жестяной мастерской.
Не останавливаясь и не колеблясь въ своемъ ршеніи, я подхожу къ постели и сворачиваю одяло Ганса Паули. Это еще спасетъ меня! Глупый голосъ, ворчавшій когда-то на этотъ первый безчестный поступокъ, первое пятно на моей совсти, — давно уже умолкъ. Я не добродтельный идіотъ и не святой. Слава Богу, у меня осталось еще немного разсудка.