Эрика
Шрифт:
— Какая весть для него! Конечно, останется! Я его попрошу, — пообещал профессор, — а на доктора Фонрен не пришла амнистия?
— Нет. У нее еще большой срок.
— Я думаю, Гедеминова легко уговорить остаться, — решил схитрить профессор. — Князя можно женить на Аделине Фонрен. Она вдова. Он любит ее. И здесь у него мастерская… Вы, Павел Петрович, фронтовик, честный и добрый человек, все понимаете. Гедеминову уже около сорока…
— Это хорошая мысль. Это действительно цепи, которые привяжут его к зоне, — обрадовался начальник и крикнул охраннику: — Гедеминова ко мне! — И сказал профессору: — А доктор–то слишком
— Она сама должна решить. Я схожу за ним, он в больнице у постели любимой.
Начальник повеселел. Еще бы! Гедеминов нужен был ему позарез. Такой талант отпускать ему было нельзя. Хоть новый срок давай за что–нибудь. А тут любовь… Хм… — Он подумал и сказал профессору: — Ну что ж, поженим, хоть и не положено. Но для всех это должно остаться тайной. Этот старорежимный князь все равно не исправился, но он мне нравится.
Когда профессор сообщил Гедеминову об амнистии, новость эта его ошеломила. Свобода пришла в совсем неподходящее время. Она означала разлуку с той, что была ему дороже всего на свете и поэтому ему понравилась идея остаться в лагере вольнонаемным.
— Если останусь, буду получать зарплату? — спросил он начальника.
— Естественно, по сделанной работе, но небольшую.
— А если я захочу жениться на заключенной, это возможно? И что будет, если у нас родится ребенок?
— Женитесь. А когда родится ребенок, постараюсь выхлопотать для вашей жены смягчение. Во всяком случае, вы с ребенком можете жить вне лагеря. Там есть семейные общежития для вольнонаемных. А жена может жить в вашей мастерской. Я это вам обещаю. И Гедеминов почувствовал себя почти свободным, почти счастливым.
* * *
Князь Александр Гедеминов тщательно побрился, надел чистый глаженый костюм заключенного, нарвал на территории зоны неброских полевых цветов и пошел в больницу — делать предложение Адель… Зашел, увидел, как вспыхнуло ее лицо и подумал: «Значит она все–таки неравнодушна ко мне».
Больные потихоньку вышли из полаты. Когда они остались вдвоем, Александр передал Аделине разговор с начальником о своей амнистии, потом начал с того, что он намного старше ее и, возможно, не имеет права просить ее руки, но обещает ей быть опорой в жизни и, будучи свободным, поможет ей отыскать дочь. Впервые растерялся от волнения, понял, что говорит не то и, в конце концов, приклонив колено, протянул ей маленький букетик цветов:
— Это все, что я сейчас могу, — поставив ударение на слове «сейчас» сказал он и продолжил: — Я люблю вас, Адель, со всей силой стрости, безумно и давно, будьте моей женой!
— Что вы такое говорите!? Жить нам с вами в лагере, не венчанными?
— Я уже подумал об этом, — мягко сказал Гедеминов. — Здесь отбывает срок кафедральный протоирей, он нас обвенчает. Мне нужно ваше согласие, Адель. Я и правда не мыслю жизни без вас.
— Прошло только шесть месяцев после гибели мужа. — Слабо сопротивлялась его натиску Адель.
— Хорошо, обвенчаемся через шесть месяцев.
— Но я сейчас не в силах кого–нибудь полюбить. Как мы будем жить?
— Тогда позвольте мне любить вас и оберегать. Давайте с этой минуты считать себя обрученными и наметим день нашей свадьбы. Пусть это будет под новый 1947 год.
Аделина словно под гипнозом согласилась, и Александр продолжал:
— Я уже все продумал. В клубе
— Это что же будет, фарс? — грустно спросила Аделина.
— Нет, Адель. Разрешите мне с сегодняшнего дня так вас называть. Мы, как все, сыграем свадьбу. Но это будет после венчания. И вам впредь нет нужды засорять свою прекрасную головку различными проблемами. Для этого есть голова вашего будущего мужа. Я сам буду решать в семье все вопросы. Вам хватит своих проблем — сохраняйте красоту и свежесть молодости. Дайте же, наконец, вашу руку — в знак согласия стать моей женой. — Он решительно протянул ей руку, и она не смогла не подчиниться ему, вздохнула и подала ему свою руку. Князь Александр поцеловал ее и, не отпуская, сказал дрогнувшим голосом: — Вы никогда не пожалеете об этом. И дай нам Бог терпения. Поверте моей интуиции, впереди нас ждет счастье.
Адель хотела было выдернуть руку, но Гедеминов задержал ее и начал рассказывать о себе. Но посмотрел на дверь, подумал и спросил:
— Вы хорошо владеете французским? На немецком после войны не стоит говорить.
— Да, я вас хорошо понимаю, но говорю, наверное, не очень, потому что с самого начала войны ни с кем не разговаривала, — тоже по–французски ответила Адель.
— Вы говорите сносно. Потом это будет нашим повседневным языком. Чтобы никто не смог подслушать нас и ни у кого не было бы желания донести наши «крамольные речи» властям.
И он стал рассказывать Адели и о себе с того места, как убежал на фронт, о генерале Дончаке, ординарце–черкесе, о старом тибетском монахе, о приемах, которыми тот его обучал.
— Так вы все время учились убивать? — с ужасом спросила Аделина, пожалев о том, что поторопилась дать согласие на брак с таким жестоким человеком.
— Нет, Адель, — мягко возразил Гедеминов, — Я учился защищаться, защищать свою семью и Отечество. Я убивал на войне или тогда, когда возникала угроза моей жизни или свободе. Или если не было другого выхода. Я взвешивал свои поступки. Ведь я мужчина. И однажды, я это говорю с гордостью, приемы старого монаха помогли мне, когда надо было защитить жизнь женщины… Тогда я был совсем мальчиком. Мне еще и шестнадцати не было… Получилось так, что я оказался в тех краях, где мы с отцом и матерью когда–то останавливались по дороге в Крым… В Мариуполе, у помещика Квиринга.
— У Квиринга? — удивилась Аделина.
— Да. Мне было лет девять. Я тогда впервые влюбился, в хозяйку дома. Она была такая красивая… А потом в гражданскую, когда я пробирался в Крым, чтобы добраться до Парижа, я прятался в саду у помещика. В местечке красные жгли и убивали. Дом помещика горел… Я слышал крики… Это было ужасно. Что мог я сделать? Но вот я услышал крики ближе. Наступали сумерки. Прямо на меня бежала служанка с барским грудным ребенком на руках, ее преследовали два пьяных красноармейца…