Эрика
Шрифт:
— Еще не вечер, — спокойно ответил Гедеминов. — И в помощниках прокурора ты, правильно выразился, только ходишь, да и то потому, что я тебя в живых тогда оставил.
— Когда это ты меня в живых оставил? — удивился Попов.
— Когда нам было по шестнадцать лет, под Харьковом, когда ты хвалился, как утопил двух своих ровесников. Спирт ты стащил у своего товарища и напился, чуть не пристрелил его, помнишь?
— Так это ты был?! Это ты часового снял и оружие покрал?
— Естественно, я. Оружие из твоих рук я выбил и слегка пристукнул. Но не сильно. Я детей не убиваю. А теперь сомневаюсь, что поступил правильно:
Попов расхохотался. Ему польстило то, что Гедеминов сказал про дьявола. Но став серьезным и, испытывающе глядя на своего противника, он сказал:
— А я наблюдал сейчас за тобой минут пять. Занимаясь таким грязным делом, ты как будто говоришь себе: «Ничего, это временно. У меня много золота. Советская власть кончится, и я опять займу свое положение». Так ведь? Ну точно знаешь, где спрятал клад российский генерал Дончак! Не можешь не знать, ты мальчишка был. На твоем месте я бы из любопытства выследил, где его спрятали. Молчишь? Да все, кроме меня, поверили, что ты чист. Как же, за красивые глазки и золотые ручки. Но до конца жизни придется тебе на помойку за бутылками ходить. Потому что наша власть навсегда. И тебе за кордон не выбраться. И еще, помнишь, в Карелии, я твою бабу того… — ехидно сказал Попов.
— Помню, — спокойно ответил Гедеминов. — Но я не батюшка и грехи не отпускаю. Иди своей дорогой Попов.
— А отправили меня в психушку вы с профессором! Я догадался почему. Тю–тю! Нет больше твоей красотки Фонрен. Ручкой с облачков машет тебе, — ерничал Попов. Два раза я тебе дорогу перешел, может ты и был князь, а теперь никто. Я тебе по одной щеке и по другой, а ты терпишь. Как низко ты опустился!
— Ты, Попов рассуждаешь точь в точь, как та курица из басни. Видишь форму, а не содержание.
— Какая еще курица?
— У Крылова есть басня «Орел и куры». Я ее еще наизусть помню, но тебе изложу в прозе. Зничит так. — Гедеминов поднял голову к небу, где ветер рвал в клочья облака и стал рассказывать: — Орел летал в поднебесье, там где молнии родятся. Летал, летал и спустился вниз отдохнуть. Но не было ни дуба, ни скалы гранитной, и он опустился на овин. Посидел немного и на другой перелетел. На птичьем дворе переполох: сам царь птиц в непосредственной близости от них сидит. Рассмотрели его и говорят между собой: «Фи! Чего это орлы в чести такой? У них, как и у нас, две ноги, два глаза и летают понизу, как куры. Что же мы совсем уж дуры, чтоб почитать их знатнее нас». Орлу этот вздор надоел, и он им отвечает: «Вы правы, только не совсем, нам случается и ниже кур спускаться. Но курам никогда до облак не подняться».
— Ну и какая я курица? — Удивился Попов.
Все еще глядя в небо, где ветер рвал в клочья облака, Гедеминов ответил ему по–французки: — Конечно, ты Попов не курица, ты петух недорезанный. Ждешь моего ножа. Но сейчас мне не до тебя, я птенца выкармливаю.
— Чего ты все глядишь в небо и бормочешь на басурманском языке? Не удастся тебе заграницу улететь. Ты в нашем зоопарке со связанными крыльями сидишь.
— Называешь Советский Союз зоопарком? А если я сообщу «куда надо»?
— Что ты!? Я так не говорил. Не путай меня! — испугался Попов и пошел прочь, все время оглядываясь на своего заклятого врага. Потом крикнул: — «Тебе, белогвардейский недобиток, никто не поверит!»
* * *
На
А вначале 1948 года Адель родила сына. По этому случаю, князь собрал у себя в мастерской друзей. Обратившись к профессору, он сказал, что сына назовет в его честь, Альбертом.
Профессор благодарно посмотрел на измотанного счастливого отца семейства и посочувствовал ему:
— Кажется, вам живется даже трудней, чем когда вы были заключенным.
— Зарплата слишком мала, — вздохнул князь, — приходится много работать. — Но тут же выпрямился и сказал: — Ничего, я знаю, что самая темная ночь бывает перед рассветом, и верю, все наладится.
Адель обратилась к профессору:
— Вы не могли бы порекомендовать нам кормилицу? Для нас очень важно, чтобы она была доброй и аккуратной. — И, вздохнув, добавила: — Я ей заранее завидую. Завидую и ревную к сыну. Но как по–другому вырастит его Александр? Он все время работает.
— Да, есть такая, — ответил профессор. — Месяца два назад я принимал роды у одной молодой бабы. Не знаю, кто отец ребенка, но она здорова. Я тщательно проверил ее анализы. Потому что уже тогда подумал о вас. Она живет в одном бараке с вами, князь Александр. Вам просто надо помочь ей поменять комнату с соседом, ну и дверь пробить между вами, чтобы она могла приносить вам сына. Все не так плохо, вспомните, было хуже…
— Надеюсь, я буду крестным отцом? — спросил граф Петр и повернулся к княжне Мари, которая сидела напротив него: — А вы? Вы будете крестной матерью?
— Ну конечно же, — с нежностью посмотрела княжна на графа. Кажется он готов был признаться ей в любви, она это чувствовала. И это предложение, по поводу крещения маленького князя, было его своеобразным объяснением в любви. Княжна все же верила, что когда они освободятся, граф решится сделать ей предложение. Но когда наконец наступит этот день? — вздохнула она.
— А я, как только освобожусь, сразу поеду за драгоценностями, и мы, князь Александр, заживем, — размечтался вслух Эдуард.
Князь Александр молчал. Все ждали протоиерея, который должен был окрестить наследника Гедеминовых. Адель наклонилась над сыном и прошептала: «Маленький мой, где–то сестричка твоя Эрика без мамы. Ей уже десять лет. Она найдется, я верю». Но слезы сами полились из ее глаз. Она нагнулась над колыбелью, чтобы муж не увидел слез. Но он подошел, обнял ее за плечи, посмотрел на драгоценный маленький комочек и засмеялся.
На следующий день после крестин случились некоторые перемены к лучшему. Гедеминову привезли заготовки для мечей, сабель, кортиков. Ему также доставили хорошую кожу для ножен. Но теперь он поставил встречное условие, сказав: «Я работаю без обеда, мне нужен паек — и хороший, как раньше. У меня должны быть силы для работы». К его удивлению, начальник лагеря охотно пошел ему навстречу. Его снова снабдили дефицитными продуктами. И он понял — темная ночь заканчивалась. В его жизни пусть едва, но уже брезжил рассвет.