Эрика

Шрейн Марта Албертовна

Но профессор ответил:

— Здесь я руковожу. А ее вызывают освидетельстовать смерть людей.

— Людей, — передразнил Попов. — Неужто вы люди? Покойники. Это я разрешаю вам жить.

Профессор ничего не ответил. Вечером он сел писать рапорт начальству, что герой войны Попов А. С. нуждается в санаторном лечении раненой ноги, и вручил рапорт Попову. Тому понравилось. Теперь он числился раненным на фронте. Бумагу эту хоть куда подать можно. Это придает вес. «Пожалуй, и карьеру легче сделать будет, — думал он. — А что? Наград много, а теперь еще и ранение. Кто спросит, где был ранен? — и сам же себе отвечал: — Никто, а значит на фронте». А доктор? Куда она денется от меня?

План профессора удался. Попов

уехал в саноторий.

Месяца через два, через третьих лиц, Аделина получила радостное известие. Соседка Лизы писала: «Лиза действительно в начале войны привезла маленькую девочку, которую звали Эрика». Но потом написала, что муж Лизы пропал без вести, а ее с ребенком выслали. Куда — никто не знает. В квартире уже живут другие люди. Теперь, по крайней мере, Аделина знала, что дочь, не умерла в пустой квартире, и что Лиза успела ее забрать. Эта мысль ее немного успокоила.

Профессор предположил:

— Вернее всего, искать их надо на Урале, в Сибири, Казахстане или на Алтае. Туда немцев выселяли. Ищи их сразу по двум фамилиям: по своей и по русской, которую носила золовка.

И Аделина мечтала, как в первую годовщину Победы ее обязательно амнистируют и она отыщет Эрику.

***

Был хмурый осенний день, с утра зарядил мелкий противный дождь. Аделина пришла на работу, увидела, что старый профессор чем–то очень расстроен.

— Что–нибудь случилось? — С тревогой в голосе спросила она.

Старый профессор подошел к Аделине, прижал ее к себе и с болью сказал:

— Крепитесь, милая. У меня для вас печальное известие, ваш муж умер. Простите, что я сообщаю вам эту горестную весть. Вот письмо от племянника.

Аделина побледнела, и ноги у нее подкосились. Профессор вовремя подхватил ее. Эта простая человеческая ласка, не виданная уже пять лет, вызвала у нее такую бурю слез, что с ней сделалась истерика. Профессор насильно влил ей в рот валерьянку, но она не могла успокоиться. И тогда на свой риск он дал ей дозу снотворного. Спать на работе заключенным не полагалось. Но он положил Аделину на больничную кровать, а когда пришел проверяющий, просто сказал: «Доктор без памяти. Муж у нее умер».

Проверяющий подошел к спящей и ударил ее по щеке. Голова мотнулась, но Аделина не могла проснуться.

— Если не отойдет, составишь акт и в морг мне на подпись дашь. Узнаю, кто письма заключенным передает — накажу, — сказал проверяющий и ушел.

После этого всякая переписка прекратилась.

Уже вечером, разбитая и опустошенная, Аделина возвращалась в барак. Кто–то встал на ее пути. Она равнодушно подняла голову. Это был князь Гедеминов.

— Примите мои искренние соболезнования и дай вам Бог силы, — сказал он ей тихо.

— Спасибо, — хотела сказать Аделина, но язык не повиновался ей, и она лишь молча кивнула.

Говорят, горе не уходит никуда. Просто с ним свыкаешься, или оно отодвигается на задний план, уступая место новому. После санаторного лечения, прихрамывая, вернулся свежий, сытый и веселый Попов. Аделина впала в панику:

— Что же мне теперь делать? — спросила она профессора.

Тот успокоил ее:

— Подождите, не волнуйтесь. Я пойду к начальнику. Коль он у меня лечится, то и помочь должен. Вопрос только в том, что нам веры нет. Мы немцы — враги народа. А Попов — фронтовик, герой войны. Но не отчаивайтесь. У вас здесь защитник кроме меня есть. Я ему скажу.

Профессор ушел, но вскоре вернулся мрачнее прежнего. Начальника перевели на повышение. А новый, как и Попов, руководил штрафными ротами. Теперь Попову море по колено. Ничем его не возьмешь. И профессор сказал Аделине:

— Не знаю, чем вам помочь. Вот ведь когда красота не в радость. Ах, если бы князь помог! Но он сам заключенный. Там навезли девчонок с бывших оккупированных территорий. Им инкриминируют связь с фашистами. Одну при мне допрашивали.

Разбитная девица! Говорит следователю в глаза: «Да мне двенадцать лет было, когда вы драпали с территории Украины. И что? И меня, и всех моих подруг вы изнасиловали, чтобы немцам не достались. А что немцы — не мужчины? Нам политика не нужна. Это вы воюете. Где ты видел армии женщин, которые войной идут друг на друга? Не видел? И не увидишь. Только мне было наплевать, немец он или нет. Голый он со мной спал, без погон. Ласковый был, культурный. Не то, что тот вонючий и грязный солдат, который меня ребенком изнасиловал. Немец и консервы, и шоколад приносил. Да наша семья без него не выжила б! Вот и суди меня, следователь. А может, любовь закрутим? Только вымойся сначала. Я к культуре привыкла».

Аделина внимательно слушала профессора, пытаясь извлечь из его слова хоть какую–то пользу для себя. А профессор продолжал:

— Другая, совсем еще ребенок, лет шестнадцати, рассказывала: «Мамка уже все свезла на рынок. Все на хлеб меняла. Офицер у нас на квартире жил — молодой, лет двадцати двух. Уходит он на службу рано и приходит поздно. А в доме все меньше и меньше вещей, пока уже ничего не осталось. Мамка говорит: «Делать нечего, надо жить. Поменяю швейную машинку на хлеб». Мы ее уже на санки поставили, чтобы везти на рынок, а тут вдруг наш постоялец пришел в обед домой. За какими–то бумагами. Увидел он машинку на санях, схватил ее и в дом несет. Только повторяет: «Зингер! Зингер! Их бин Зингер!» Оказалось это его фамильная машинка, зингеровская. Она нам еще от бабушки досталась. Мама ему показывает: мол, кушать нечего — и выносит машинку на улицу. Он у нее опять забирает и в свою комнату заносит. А потом ушел на службу и вернулся с целым портфелем продуктов. Вынес нам машинку и показывает матери на нас, девчонок, мол, шей им платья. Мне уже четырнадцать исполнилось. Он мне и раньше нравился. Но все думала: немец же. А теперь посмотрела и вижу: он красивый! Целый год он кормил нас. Не сразу, но я потянулась к нему. Смотрел он на меня ласково. А когда поцеловались первый раз, я опьянела от счастья. Любила я его, а вы его убили», — и девчонка разревелась. Ну, как ее успокаивали, понятно: «Нас теперь любить будешь».

— Какой кошмар! — отозвалась Аделина.

— Да, — продолжал профессор, — Там много таких юных. Скоро рожать начнут, а дальше — кто знает. Так что, дорогая вы моя, им сейчас не до вас. Что касается вашей дочери — думаю, она найдется.

— Да, но письма теперь не пропускают, — чуть не плача сказала Аделина.

Профессор продолжал:

— Вы же видите, лагерное руководство все время меняется, и этого «цензора» уберут. Война закончилась. Наступают другие времена… — и, желая подать Аделине хоть какую–то надежду, добавил: — Надо верить. Вы не в самом худшем положении. На территории Украины немцы были три года. Конечно, и детей родилось много. Так вот, после освобождения женщин этих в Сибирь, в лагеря угнали, а детей их — в детские дома, под чужими именами. Вот так–то. И у всех палачей ведь нормальные человеческие лица…

Профессор замолчал. Аделина тоже молчала.

* * *

Прошла зима и снова наступила весна. Писем Аделине так и не было. Казалось, что и Попов забыл о ней. Но как только она успокоилась, за ней пришел конвоир и повел ее в кабинет к Попову. Тот сидел пьяный, перед ним лежало ее личное дело. Он ткнул пальцем в бумаги.

— Вот здесь все на тебя, Фонрен. И переписка, и что говоришь, и с кем — все здесь. Муж, значит, в прошлом году умер. Ну, одним немцем меньше стало. Дочку ищешь. Хорошо, я тебе помогу. Хочешь найти дочь? Учти, все в моей власти. Я тебя не забыл. Вот наметил тебя… Я настырный. Садись и пей. А я уже много выпил. Голова у меня болит. Садись, садись! Или мне самому тебя посадить? Ах, я забыл, ты давно сидишь, с начала войны, — рассмеялся он собственной шутке.