Эрика
Шрифт:
Аделина обреченно села на стул.
— Ты думаешь, я дурак, и все так думают. А почему? Да потому, что один гад меня на фронте прикладом огрел по голове. А я его тут же пристрелил. Нельзя мне пить. Болит голова и не помню, что делаю. Из санатория вот быстро выписали. Говорят, я там кого–то… А я ничего не помню. Может, даже убил… А что мне будет за это? Я участник двух войн, нервный, а гадов много.
Попов налил себе снова, и Аделина спокойно, как врач больному, сказала:
— Вам нужно поспать — вы выпили лишнее.
Он хрипло рассмеялся:
— Иди ко мне. Я мужчина хоть куда.
Попов сильно шатаясь, подошел к двери, с трудом запер ее и ключ положил в карман.
— Сейчас будем траур по твоему мужу отмечать. Садись, пей! — придвинул он ей стакан водки.
Аделина лихорадочно искала выход и решила: «Пусть пьет».
— Сначала сами выпейте, а мне водой надо запить с непривычки, — сказала она, надеясь, что после этого стакана водки он уже свалится. — Налейте себе полный и мне тоже, — сделала она вид, что согласилась.
Аделина встала, наполнила стакан водой, поставила его на стол, подождала, когда Попов выпьет и переставила стаканы. Потом выпила воду. Глотнув водки из другого стакана совершенно естественно закашлялась.
— Ты что, не пьешь, не воруешь спирт в клинике? — спросил Попов заплетающимся языком. — Ну, давай, иди ко мне, пока еще себя помню, — схватил он за руку Аделину. Но рука тут же ослабла. Попов что–то еще бормотал, потом голова его упала на стол и через минуту он захрапел. Тогда она вытащила у него из кармана ключ и, едва дыша от страха, пошла открывать дверь кабинета. Повернула ключ, быстро села на место. Посидела немного, потом смело подошла к двери и позвала охранника: — Идите сюда! Вашему начальнику нужна помощь. Видите, он фронтовик и у него контузия. Его нужно положить на диван, он и отойдет.
Не имела Аделина право говорить, что начальник пьян. Охранник посмотрел на Попова и крикнул ей:
— Ну, чего встала?! Марш в барак! Когда надо, позовет.
Не успела она заснуть, как за ней пришли. Кому–то помощь понадобилась. Ее снова повели в кабинет Попова, тот спал за столом. К своему удивлению она увидела знакомого охранника с разбитой головой. «Он меня убил. Он меня убил», — шептал тот бескровными губами.
— Чего он сказал, врачиха? — спросил тот, который ее привел.
— Маму звал, — соврала Аделина и добавила: — Наверное, головой ударился нечаянно в темноте обо что–то.
— Вот–вот. Если что, подтвердишь. Ну что, умер? — нагнулся охранник над сослуживцем.
— Да. Нужно его отнести в бокс. Позовите кого–нибудь.
На следующий день Попов пришел к профессору посоветоваться, что делать.
— Вот после контузии выпью — и себя не помню, все какие–то кошмары. Что делать?
— Не пить, — сказал профессор. — Это белая горячка.
— Вчера мне показалось, что я разговаривал с вашей врачихой. А потом ничего не помню больше. Говорят, охранник наш ударился в темноте о телеграфный столб. Правда это? — спросил он у Аделины.
— Правда. Сильно ударился. Не повезло бедняге.
— Что–нибудь говорил перед смертью? — настороженно поинтересовался Попов.
— Да. Маму вспоминал, — снова спокойно соврала Аделина.
Попов
Когда он ушел, Аделина, вздохнув, сказала:
— Я у него вчера ключ украла из кармана. Думала, умру от страха. — И вдруг вспомнила про медсестру Красину и спросила: — А где наша медсестра? Почему ее не видно? Как мое дежурство, так ее нет. Где она, профессор?
— Туберкулез у нее, — горестно вздохнул Профессор. — Лекарств для заключенных нет. Мы с Вами здесь, чтобы смерть заключенных констатировать, да лечить персонал лагеря.
Аделина пошла в другое крыло больницы для заключенных, чтобы навестить медсестру. Она вдруг вспомнила, что у той ребенок в детском доме. Но за своей бедой она как–то была невнимательна к другим, и ей стало стыдно. Она нашла ее в самой свободной палате у окна. В палате было еще шесть женщин. Аделина села на кровать к Наталье. Та печально улыбнулась:
— Я давно жду вас, доктор. Не знаю, могу ли я вас просить.
— Конечно, просите, — ласково сказала Аделина. — Просите, что хотите. Все, что в моих силах, сделаю.
— В детском доме у меня сын Валерий. Вот все данные на него. Мужа расстреляли… Я скоро умру… Мальчик пропадет. Он жизни не знает. Пообещайте мне, если выйдете отсюда, что возьмете его к себе. Я знаю, вы добрый человек, вы не обидите его. Вы даже лицом на меня похожи. Только глаза у вас ярче, а у меня просто голубые. Вам доверяю самое дорогое, что у меня есть.
— Ну не надо так. Не отчаивайтесь, все еще будет хорошо. Еще вырастите его. Сколько ему лет сейчас? — Аделина гладила ее руку и утешала.
— Три года. А мне еще семь лет сидеть… Но, кажется, Господь меня раньше возьмет. Так обещаете? Я слышала, что Вы дочку потеряли? Она найдется. Умирающие все знают. У вас все будет хорошо. Не забудьте то, о чем я вас прошу, — ее глаза наполнились слезами.
— Я все сделаю, чтобы вашему сыну было хорошо, — пообещала Аделина Наталье и, посидев еще немного, пошла советоваться с профессором, как все–таки можно спасти медсестру. Аделина предложила профессору лечить ее уриной — за неимением лекарств, но профессор ответил ей:
— Слишком поздно. У нее долгое время все протекало в скрытой форме. Разве так определишь, когда все плохо одеты и кашляют. — Он внимательно посмотрел на Аделину. — У меня есть идея! Как этот подлец станет к вам приставать, скажите ему, что у вас туберкулез, и я ему это скажу. Он побоится заразиться.
— Да, я воспользуюсь вашим советом. Но, по–моему, он от меня отстал, даже не помнит, была я у него или нет.
— Да, жаль медсестру, — возвращаясь к прерванному разговору, сказал профессор, Впрочем, и я долго не проживу. Своих стал во сне видеть. Все зовут… Мне 67 лет. И не стыдно им меня здесь держать только за то, что я немец. Аделина, когда выйдете на волю, держитесь князя Гедеминова и его друзей. Почему я это говорю? Да потому, что вы можете им полностью доверять, но говорить с ними только по–немецки или по–французски. На воле за вами всегда будет кто–нибудь шпионить, чтобы донести и награду заслужить, — и, помолчав, добавил: — А знаете, князь, вас обожает. Он преклоняется перед вами. Вы не замечали?