Эрика
Шрифт:
Гедеминов сказал охранникам:
— Если Попов узнает, что доктор жива, он вас расстреляет. И никто ему не помешает. Отнесли вы ее в подвал, как он сказал?
— Отнесли, — хором подтвердили солдаты. — А больше ничего не слышали. Разве что раньше выстрелы до этого в кабинете. И доктор раненая, а может, убитая. Мы делали все, как начальник говорил.
— Может, вас скоро демобилизуют и вы домой уедете. Так что будьте осторожней.
— Позвоните, пожалуйста, в Управление и скажите, что убит контролер. Не бойтесь, делайте,
Гедеминов пошел к себе в мастерскую и лег в постель, ожидая вызова к начальнику. Все случилось быстро, как он и рассчитывал. За ним пришли. Он оделся и пошел вслед за конвойными.
— Что случилось? — спросил он.
— Не велено разговаривать, — ответили конвойные.
— Гедеминов, ты был у профессора? — спросил начальник.
— Вообще был, вчера. У меня мигрень. Голова болит. А работать надо, — спокойно ответил Гедеминов.
— А сегодня был? — снова спросил начальник.
— Нет, сегодня не был. Он только из окна поздоровался со мной, когда я проходил мимо. Там еще стоял начальник, Попов, рядом с контролером. Они курили. А ведь в больнице курить запрещено. Но гражданин Попов все–таки большой начальник. Он фронтовик, контуженный, может, ему надо курить… — разговорился князь.
— У вас все ножи сапожные на месте?
— Ножи?
— Да.
— Гражданин Попов приходил ко мне, ну, немного навеселе. Один нож ему понравился. Ручка красивая у этого ножа. Ну, взял и взял. Вы же знаете, я еще сделаю. Пусть ему подарок будет.
— А когда он приходил?
— Да часов в пять вечера. Он выпить хотел. Спрашивал, нет ли у меня бутылочки вина. Надо ему было. Голова болела. А у меня ничего не было. Тогда он сказал «Поищу спирт». И ушел. Наверно, в больницу, куда же еще. Действительно, если болит голова…
— Быстро к Попову! — крикнул начальник караульному. — Привести сюда!
Караульный вернулся.
— Попов спит у себя в кабинете пьяный. Посмотрите сами.
Все, в том числе и Гедеминов, зашли в кабинет Попова. Тот действительно спал. Рядом лежал нож с пятнами крови на лезвии и зазубринах.
— Да нет, нож не потерялся, — сказал Гедеминов голосом примерного заключенного. И потянулся за ножом, как будто хотел его взять. Но услышал окрик начальника: «Не трогать ничего руками! А вы, Гедеминов, идите к себе. Вызовем, когда надо будет».
Уходя, Гедеминов демонстративно уставился на карман Попова, откуда выглядывал бинт. Он вышел, не закрыв до конца двери, и, стоя в коридоре, услышал из кабинета: «Посмотрите, товарищ начальник, что у него на столе. В стакане спирт».
— Попова в арестантскую! Запереть до утра. Нож и стакан на экспертизу! А это что? Акт о смерти доктора Фонрен? Когда же это она умерла? Я ее вчера еще видел. «Скоротечный туберкулез», — прочитал он диагноз профессора Тринкверта. — Жаль. Молодая была и красивая.
— И доктор хороший, —
Гедеминов кошкой метнулся от двери по коридору и шмыгнул во двор Управления. Там он спокойно повернул к больнице, и они вместе с профессором обсудили дальнейшие действия.
Когда профессора вызвали в управление, тот сказал усталым голосом:
— Гражданин начальник, Попов вызвал меня в кабинет. Здесь уже лежал акт о смерти доктора Фонрен. Он велел мне его подписать. Я подписал и спросил: «Где тело?» Он ответил: «В морг отнесли». Я любил эту молодую женщину, как дочь. Завтра похороны ее еще с двумя умершими от туберкулеза.
— Скажите, профессор, а Попов часто приходил к контролерам за выпивкой? — перебил профессора начальник.
— Часто. Но я хотел сказать вам о другом. Мой кабинет открыт и сейф с лекарствами тоже. Кто бы это мог сделать? Исчез спирт.
— Эй, там! — крикнул начальник. — Проверить карманы у Попова. Принесите все ключи, какие найдете.
Принесли связку и еще один ключ.
— Вот этот — от сейфа, — сказал профессор.
— Вы уверены? — спросил начальник.
— Контролер при мне сотни раз этим ключом пользовался, когда требовались лекарства. Можно проверить.
— Ладно, профессор. Идите.
Между тем, оставшись в кабинете профессора, Гедеминов взял завернутые в скатерть лекарства, спирт и бинты, даже витамины и, конечно же, йод и вылез через окно. Там он присел за кустом. Лагерь спал. Где–то далеко перекликались часовые. Крадучись, он пошел к себе в мастерскую, отодвинул незаметную доску в стене, спрятал лекарства и тюремную одежду Аделины. Он думал: «Опасности для ее жизни нет. За ней ночью присмотрит профессор. А днем я ее навещу. А сейчас мне надо быть на месте. Как Попов отрезвеет, за мной пришлют».
Но сон не шел. Он думал о любимой и хотел быть рядом с ней. Впервые ему было так больно, как будто он сам был ранен в грудь.
* * *
Профессора попросили обследовать Попова. Он осмотрел и сделал заключение: гражданину Попову пить нельзя. Он контужен на фронте и не может контролировать свои действия.
Напуганный до смерти, еще не совсем очнувшийся, Попов принял это как поддержку профессора и благодарно посмотрел на него. И тогда профессор предложил поместить Попова на излечение в областную неврологическую клинику и добавил:
— Как фронтовику ему уделят должное внимание. Тишина и покой и невозможность употребления спиртного. А затем его можно поместить на реабилитацию в какой–нибудь военный санаторий, и он вполне излечится.
— Ну что ж, профессор, пишите направление, отвезем его утром, — согласился начальник.
До Попова, наконец, дошло, что его увозят в психиатрическую клинику. Ему только что дали прочитать все свидетельские показания, и он был поражен. «Неужели из–за этой докторши подсадил меня князек?» — скрипел он зубами.