Эрика
Шрифт:
* * *
Плохо ли, хорошо ли, но следующий трудный год тоже прошел. Маленький наследник Гедеминовых, к большой радости отца, затопал ножками. Это случилось как раз тогда, когда Гедеминов вспомнил о своем старшем сыне, который растет у Невельской. «И если война их пощадила ему сейчас десять лет», — думал он, и у него появилось острое желание увидеть его.
Гедеминов еще работал, полагая, что сын уже спит, когда молодая кормилица Клавдия открыла дверь его комнаты. Не поднимая головы, он сдержанно спросил ей: «Сколько раз я говорил вам, что прежде чем войти, нужно стучаться?»
— А
— И сын, и жена будут стучаться, потому что это рабочий кабинет, — ответил он, все еще не глядя на кормилицу, и тут до него дошел смысл ее слов «Сын пришел». Сердце Гедеминова радостно забилось: «Пошел, пошел сынок!»
Клавдия поставила ребенка на пол. Гедеминов подошел поближе и протянул руки. Малыш, смеясь, сделал в его сторону три быстрых шага, и тут же отец подхватил его на руки. Он не хотел перед кормилицей показывать своей любви к сыну и сказал ей: «Клава, вы идите. Я принесу его через полчаса».
Клавдия неохотно вышла в свою комнату. От обиды она чуть не плакала. «Сухарь! Бессердечный! — ругала она Гедеминова. Я ращу его сына, и я, а не его жена была рядом с ним целый год. А он будто не видит этого? Чурбан бесчувственный!» — Она взяла на руки свою дочь, игравшую на полу, и понесла ее в кроватку. Через полчаса, слегка постучав в дверь, отец принес ребенка. Клава уложила уже сонного малыша в постель и решила ближе к ночи прийти к Гедеминову, как баба к мужику. Она подумала: «Как же, прогонит он меня, если я к нему в ночной рубашке приду. Лягу рядом и скажу: «Все! Люблю я тебя, проклятого. Больше нет мочи терпеть. Бери меня. Греха не будет, я сама пришла»».
Сколько раз он, забирая у нее ребенка, касался ее рук, будто обжигая их током. Теперь, когда она отняла малыша от груди, вот–вот ему наймут старую няню, и она Клавдия потеряет и ребенка, к которому душой приросла, и главное — его отца. Она долго ждала, когда за дверью задуют свечи. Но Гедеминов все не ложился. Потом решилась и пошла, как на костер. Она открыла дверь, вошла к нему и растерянно сказала:
— Вот я пришла. Я живой человек, и ты живой. Прогони, если можешь, а я так больше не могу. Целый год живем в разных комнатах и спим порознь, я хочу к, нет больше мочи терпеть. — Она подошла совсем близко. Одна лямка от сорочки соскользнула с плеча, высокая грудь часто вздымалась. Она умоляюще смотрела на князя Александра. Он оглядел ее с ног до пят и сказал: «Хороша!» Клава упала ему на грудь, но он отстранил ее, холодно бросив ей:
— Иди спать, не глупи, мне работать нужно.
— Или ты не мужик?! — воскликнула Клава.
— Не мужик, — искренне ответил он. Гедеминов не мог обидеть ее отказом и потому ухватился за это слово.
Клава по простоте душевной ахнула и уже, жалея его, воскликнула: — Бедненький, а как же ребенок? Может, и не твой вовсе? Хотя ох как похож! Значит, кончились силенки… А может, она, жена твоя, тебе зелья какого подсыпала, чтобы ты стал на время негодным?
— Извини, Клава, у меня много работы. Поговорим, когда я буду посвободней, — холодно прервал ее Гедеминов. Она удивленно спросила:
— Когда же ты Сашенька свободным будешь, если все время
Но он остановил ее и строго сказал:
— Клава, иди спать. Я все сказал. Больше к этому разговору не будем возвращаться и забудем его, как будто и не было. — Он облегченно вздохнул, довольный тем, что не оскорбил чувств слабой женщины и не поддался соблазну.
Вечером, после дневной смены, Адель, как всегда, пришла к мужу в мастерскую, где они встречались с разрешения начальства. Обычно она, уставшая за день, мылась за шторкой, потом накрывала на стол, пока муж отмывал «трудовой пот», как он говорил. Но сегодня он закончил работу раньше и уже вымылся. Он слышал, как Адель плещется за перегородкой. Потом не выдержал, взял свою чистую рубашку и, зайдя за шторку, накинул ее на плечи жены и стал покрывать поцелуями ее шею, грудь, любимое лицо.
— Да подожди же! — вырывалась Адель. — Дай мне вытереться!
— А где сказано, что я могу любить свою жену каждый день только в сухом виде? — продолжал он ее ласкать и мокрую отнес в постель. Через час они все еще лежали в объятиях друг друга, и Адель, утомленная и счастливая, шептала:
— Я раньше не понимала, когда кто–нибудь говорил: «Я был счастлив на войне». Но когда–нибудь и я скажу: «Я была счастлива в лагере». Представляешь?
— Мы были счастливы, — поправил ее муж и добавил: — И будем счастливы, когда ты освободишься.
— Признайся, откуда черпаешь энергию? — засмеялась она.
— От солнца, от ветра и от тебя, — ответил он не то шутя, не то всерьез.
— Все понятно, ты энерговампир, — сделала вывод Адель. — А когда я освобожусь и буду все время мелькать перед глазами, страсть ко мне у тебя поубавится? — облокотившись на локоть, спросила Адель. Гедеминов успокоил жену:
— У нас будет много работы. Но наши законные часы любви останутся с нами, не беспокойся, дорогая.
На следующий день князь Александр переговорил с профессором по поводу няни для сына. Профессор сказал, что есть у него на примете пожилая медсестра, его соседка Глаша.
— Я ее попрошу, — сказал он. — Мы с вами поменяемся комнатами, и вы с ней будете соседями. А с кормилицей какие–то проблемы? — И сам себе ответил: — А–а–а! Я по–стариковски забыл, что она молодая. Думал, будет занята детьми…
— А как же Глаша? Она, наверное, помогала вам по хозяйству? — спросил князь Адександр.
— Стирку, уборку помещения я могу поручить другой женщине. Я в основном в лагере, на работе — мне много не надо. Да, я рад вашему с Аделью счастью. Я так привязался к вам, князь, и к вашей супруге, как будто вы — мои дети. Спасибо вам, что вы есть.