Эрика
Шрифт:
Утром, будто по делу, Гедеминов пошел в Управление. На самом деле он хотел посмотреть, как увозят Попова. Тот крикнул ему из машины:
— Я тебя, князек, еще достану. Я понял. Ты был влюблен в докторшу, а я ее пристрелил.
— Кого он пристрелил? — спросил начальник.
— Говорит, докторшу, — ответил Гедеминов. — Только при чем здесь я?
— Да в бреду он, — сказал конвоир. — Они, сумасшедшие, всегда на первый взгляд, вроде нормальные. Я с фронта одного сопровождал. Такой же был. Говорил все подряд. Думал, что он не он, а кто–то другой.
— Заткнись! — заорал
Сейф заполнили новыми лекарствами. У двери кабинета профессора Тринкверта уселся непьющий контролер в юбке, и Гедеминов уже не мог так свободно посещать профессора. Разве только в другом корпусе, куда он приходил на прием лечить несуществующую мигрень. Зато он теперь часто навещал свою Адель, как он ее называл про себя, и подолгу сидел рядом с ней. Все то, что доставалось ему от щедрот начальства за работу, нес он сюда. Он любил ее, но не знал, как сказать ей об этом. Кажется, она и так догадывалась и часто краснела под его взглядом. Ей было уже известно, что князь рисковал ради нее жизнью.
— А ведь вас похоронили, — сказал ей однажды Гедеминов. — Профессор даже отписал письмо своему племяннику, где сообщил, что вы скончались от скоротечного туберкулеза. Так было нужно, чтобы и Попов поверил, что вас нет в живых: письмо обязательно попадет в руки начальства. Нет–нет, не волнуйтесь, Попова отправили в психиатрическую клинику. В лагерь он больше не вернется. Теперь профессор решает вопрос, как воскресить вас. Вы в настоящее время медсестра и болеете туберкулезом. А под вашим именем похоронили Наталью Красину. Выздоравливайте, остальное профессор берет на себя и больше ни о чем не беспокойтесь, я всегда буду рядом.
Адель впервые благодарно улыбнулась ему. И Гедеминов увидел, как засияли ее глаза на худеньком личике.
* * *
Если судьба хочет что–то изменить в жизни человека, она использует уйму комбинаций. И вовлекает в это не только того, кто ей нужен, но и множество других лиц. Фридрих Фонрен вышел из лазарета и не нашел в конторе многих своих знакомых, и в том числе Адольфа или Ади, как он его называл.
Фонрену сказали, что многих перевели на строительство новых шахт. Он написал письмо жене, что жив и здоров, и стал ждать ответа.
Прошел месяц, второй, подходил к концу третий, а писем все не было.
А каптерщица была бабой любопытной. В свободное время она разворачивала свернутые треугольником письма и читала нехитрую переписку шахтеров с их родными. Когда Фонрен в очередной раз пришел справиться о письме, она сунула ему в руку письмо Адольфу от дяди и с сочувствием сказала: «Прочти».
— Чужие письма читать неприлично, — ответил он, но письмо взял, подумав: — узнаю где Ади, и передам.
— Там про твою жену, — грустно сказала каптерщица.
Фонрен, почуяв беду, похолодел. Он вышел на улицу, зашел за угол и там вскрыл письмо. Профессор Тринкверт сообщал своему племяннику, что от скоротечного туберкулеза скончалась Аделина Фонрен и теперь души мужа и жены наверняка встретятся на небесах.
Вне себя от горя, Фонрен пошел, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой.
Черная ночь надвигалась на Фридриха Фонрена. Он думал: «Попрошусь опять в шахту, там и умру», — Но сквозь тучи сверкнула маленькая звездочка, и он вспомнил о дочери, о сестре и понял: надо жить дальше, даже без дорогой Аделины, ради дочери. И Фонрен побрел в свой барак.
Даше уже сообщили эту новость, и она пошла искать Федю, чтобы утешить.
— Ну вот, немец твой свободен, — сказала ей одна из баб.
Даша неожиданно возмутилась:
— И чего вы, бабы, всегда радуетесь их горю? Разве наши немцы воевали? Они такие же, как мы, страдальцы, только им еще в сто раз больше достается.
Несколько дней Даша, по–бабьи сопереживая, смотрела на «Федю» издали. Наконец, когда он в столовой остался один, подошла к столу и сказала:
— Хватит! Надо жить! Война у всех кого–нибудь да забрала. На то она и война. На вот, лучше выпей за упокой ее души, — налила ему и себе по полстакана водки.
— Я не хочу, не пью я, — горестно сказал Фонрен.
Даша принесла еще еды и сказала:
— Раньше не пил, а теперь будешь пить. А то пропадешь. Я слышала, у тебя дочь потерялась. Как она без тебя жить будет?
Морщась, Фонрен выпил водки и закусил тем, что сунула ему в руку Даша. Она еще разлила по стаканам. Через час Даша довела его, совершенно опьяневшего, до барака, уложила на нары и, пользуясь случаем, что в бараке никого нет, села рядом и стала гладить по жестким кудрям, приговаривая: «Бедненький ты мой симпатичный немец. Досталось же тебе в жизни. Ты поспи, тебе завтра на работу идти. Не бойся, один не останешься. Вон сколько вдовых баб. Но я тебя никому не отдам. Я за тебя драться буду».
Утром Фонрен пошел на работу с больной головой, с мыслью, что надо бы написать профессору письмо, сказать что его племянника перевели в другое место. Но потом подумал: «Адольф сам сообщит дяде, где он находится. А мне следует этот адрес забыть, и с завтрашнего дня заняться поисками Лизы и Эрики сразу по двум фамилиям. Только как без Аделины жить? И разве теперь можно назвать это жизнью?».
Следующие полгода после известия о смерти жены Фонрен постоянно чувствовал поддержку Даши. Она изменилась, перестала ругаться при всех, стала следить за собой. Фонрен не мог этого не заметить. Но как женщина она ему не нравилась, и он ругал себя: «Она спасла тебе жизнь, ходит за тобой, выхаживает. У тебя нет ближе друга, чем она. Чего ты гордишься перед ней своим происхождением? И чем ты ее отблагодарил? Она же чуть не воет от одиночества, и ты одинок в этой дыре. Что же ты все продолжаешь сравнивать ее с покойной женой? Это было в той, другой жизни, которой больше нет. А сам ты просто немец! Или проще сказать — никто».