Эпиталама
Шрифт:
Час спустя Альбер уже входил в Национальную библиотеку, где ему нужно было заглянуть в подшивку газет, и принялся составлять свой доклад. Когда он писал, ему казалось, что Делор будет удивлен смелостью его программы. Поначалу он делал беспорядочные заметки: «Наследство как источник несправедливости. Упрочивает временно приемлемую привилегию как движущую силу деловой активности. Упразднение во втором поколении. Доходы, используемые на социальную благотворительность». Рядом с Альбером сидел мужчина и что-то писал, устремив глаза в книгу на английском языке. Альбер знал его. Когда-то он был издателем, но разорился и теперь жил плохо оплачиваемыми переводами; заболевание нервов грозило
Он вернулся в свою квартиру, прошел через прохладные комнаты, пахнущие затхлостью, и попал в свой кабинет.
Альбер вскрыл письмо от Морестена, который писал ему из Виши почти каждый день, излагая свой вариант защиты. «В октябре посмотрим», — мысленно сказал себе Альбер и, не читая, положил письмо в папку. Потом он взял книгу по философии.
Он читал, когда Элизабет доложила ему, что обед готов. Он вдруг подумал о том, что в прошлом месяце собирался было выдвинуть свою кандидатуру на выборах, но теперь эта идея показалась ему странной. «Значит, всего несколько дней назад я был другим человеком?» — подумал он, разворачивая газету, которую он обычно просматривал за обедом. В списке новых префектов он заметил фамилию Вигуру. Когда-то он знал этого Вигуру, ленивого, уже в юности облысевшего студента. «Вот и он уже префект; возможно ли такое? Разве это можно принимать всерьез! Катрфаж уже стал финансовым тузом. А у Луизы де Пюиберу уже взрослая дочь».
Он возвратился в свой рабочий кабинет и опять раскрыл книгу.
«Ну что ж, прекрасная модель мироздания… Во всяком случае более изящная, чем любая другая, — подумал он, вставая со стула и усаживаясь в кресло. — Но вот только какой мне прок от этой диалектики? Сохраню ли я в своей памяти хотя бы одну фразу для каких-нибудь моих нужд, хотя бы одно слово, которое останется жить во мне? Эта книга была хороша для автора; она была его работой, его навязчивой идеей, его радостью, его истиной, его жизнью. А моя жизнь… Она тоже требует своей книги, и эта книга будет иметь значение только для меня одного».
Он закрыл окно, потом сел за стол.
«Моя жизнь?.. — повторил он еще раз про себя. — Моя жизнь! В чем она заключается? В том раздражении, которое охватило меня вчера вечером и которое сейчас уже улетучилось? В ощущении хорошей погоды утром, о котором забываешь, когда садишься в поезд? В том смутном суждении о Вселенной и о судьбе, которое подсказывает мне эта книга и которое рассеется, едва я спущусь вниз по лестнице? Или, скажем, в моей работе, в моей профессии, которую я нахожу столь полезной, потому что она является, по сути, для меня интереснейшим развлечением?.. Моя жизнь… Что же она собой представляет вот в этот самый момент, когда она вся у меня перед глазами и я о ней размышляю? Пустой мыльный пузырь, слегка окрашенный отблесками прошлого?»
Заметив, что теперь он рассуждает в духе Ансена, чьи идеи всегда старался опровергнуть, Альбер подумал: «Во что мы на самом деле верим, когда оказываемся наедине с собой?» Ему было немного не по себе в этой пустой квартире, потому что никто не заходил к нему поминутно, чтобы побеспокоить его, проконсультироваться, куда-то его позвать.
Он вышел предупредить Элизабет о том, что на следующей неделе в квартиру заезжать не будет; возвратившись в свой кабинет, он громко произнес:
— Не тебе судить об истинной ценности твоей жизни. Кто же это написал?..
Ему вспомнилось, что эту фразу однажды произнесла его мать, закрывая какую-то книгу.
Эта комната, где в последние два месяца никто не жил, и эти предметы, которых не касалась с тех пор ничья рука, казалось, стали теперь более значительными, словно наряду с внешними переменами обрели еще и новую, развившуюся в темноте и молчании тайную жизнь. Он закрыл шкаф и вернулся в кабинет.
До женитьбы он жил в этой же пустынной квартире, он вспомнил день, когда в первый раз ему пришла мысль жениться на Берте. «Жена — это не то, что обычно себе представляют», — подумалось ему. Теперь он ощущал ее как часть своего собственного тела, сжившуюся с его нервами, с его плотью, которая со вчерашнего дня сохраняла ощущение ломоты, чем-то похожее на ощущение приятной боли, возникающей после физической борьбы. Сейчас он не чувствовал раздражения, а, напротив, был растроган смятением этой легко вскипающей натуры, которую он так хорошо изучил и которая, как он знал, была слишком проницательной, слишком чувствительной, слишком привязанной к нему и оттого еще более дорогой, уникальной и необходимой.
Неожиданно ему вспомнилась одна сказанная Наттом фраза: «Когда я куда-нибудь уезжаю хотя бы на два дня, то при возвращении меня охватывает дурацкий испуг. Я буквально бегу домой. Мне чудится, будто я не найду своего дома на прежнем месте».
Эти всплывшие в памяти слова вызвали у него детскую панику. «Что там сейчас происходит?» — подумал он. Ему захотелось увидеть Берту немедленно. Он взглянул на каминные часы и поспешно вышел из дома, чтобы успеть на четырехчасовой поезд.
На улице он понял, что все равно опоздает, и медленно направился к Елисейским полям, чтобы оказаться на вокзале в двадцать минут пятого. Не слишком густой поток машин, проезжающих меж порыжевших деревьев, казался из-за августовского солнца еще более скудным.
Альбер разглядывал очень зеленый газон вокруг ослепительно яркой цветочной клумбы, когда к нему подошел ребенок. Он узнал в нем младшего Кастанье.
— Ты вырос; как поживает твоя мама? Она дома?
— Да, месье, — ответил мальчик, рука которого потянулась к непокрытой голове, словно он собирался снять берет.
Альбер подумал, что ему следует зайти к Одетте. Этим летом он ее еще не видел, и у него было достаточно времени, чтобы забежать к ней.
— Добрый день, — сказала Одетта, быстрой походкой входя в гостиную. — Как поживает Берта? Я только что написала ей, что приеду в субботу в Суэн.
Она села в кресло рядом с Альбером, но тут же встала, с беспокойством глядя на Альбера, опустила штору и села на диван, немного подальше от него.
— Какая жара стоит в этом году! Я пойду попрошу принести холодной воды, — проговорила она, снова вставая. — Я уверена, что вам хочется пить.
— Нет, спасибо. Я вижу, вы читаете книгу Штюрмера.
— Мне дала ее госпожа Видар.
— Да, — проговорил Альбер. — Я знаю, что госпожа Видар считается апостолом. Филиппа нет дома?..
— Он ушел в три часа, — ответила Одетта, поправляя золотую булавку в вырезе блузки из тонкой белой ткани. — Он сейчас очень занят: в октябре ожидается премьера его пьесы.