Эпиталама
Шрифт:
Затем он вообще перестал выходить из дома. Он просил консьержа никого к нему не пускать и проводил весь день в номере, в полудреме, куря и читая стихи.
Однажды он сказал себе, что время любви и мечтаний прошло, и стал готовиться к экзамену. В течение шести месяцев он работал не меньше, чем Фетиш. Пренебрегая институтскими лекциями, он учился по самым толстым книгам.
В тот день перед экзаменом он бродил под сенью Люксембургского сада. Грудь ему сжимала тоска, на пальцах выступила холодная испарина, и он непрерывно задавал себе экзаменационные вопросы, тут же находя
Он занял место за столом, покрытым темным сукном. Профессор сел напротив и, не глядя на него, задал простой вопрос. Озадаченный столь пустяковой проблемой, которую он даже не счел нужным проштудировать, Андре не смог проронить ни слова. Профессор спокойно задал ему второй, еще более легкий вопрос. Шоран даже не попытался как-то справиться с вдруг охватившим его безразличием, сумбурно осмысливая, словно он отвечал самому себе, нагромождение собранных им знаний, явно несоразмерных простоте заданных вопросов.
Вышагивая по сделанным в виде аркад галереям маленького дворика, в ожидании заранее известной оценки, Шоран смотрел на струю воды над чашей унылого фонтана, на уголок тускло-голубого неба и размышлял о том, что хорошо бы побывать в Италии.
На следующий год в марте, возвращаясь из Германии, он заехал в Верону. Он искал там встречи не с картинами, а с весной: с первой зеленью, с солнцем, с маленькими улочками — и опьянялся восточным ароматом, который ему чудился в прорастающих хлебах, в красных лохмотьях крестьян и в апельсинах.
В Рапалло он получил письмо от Берты, пересланное ему из гостиницы. Она упрекала Андре за молчание. Он сказал себе: «Я не буду ей писать. Я к ней зайду сразу, как только вернусь в Париж». Однако смущенный тем, что оставил это письмо без ответа, он потом так и не осмелился нанести ей визит.
Он представлял себе Берту постаревшей и по-светски манерной, полагая, что, доведись ему увидеть ее теперь, десять лет спустя, она внесла бы дисгармонию в его воспоминания о детстве.
Свадьба Мари-Луизы была назначена на двенадцатое декабря. Андре приехал в Нуазик накануне. Поскольку все комнаты в доме уже были заняты гостями, он ночевал у Шаппюи. Ему отвели комнату, приготовленную для Берты. Утром она отправила телеграмму, что приехать не сможет.
Эмма неотлучно находилась при своей младшей, заболевшей дочери.
— Вы уж извините меня, — сказала она тихим голосом, когда Андре вошел в теплую комнату малышки. — Я принимаю вас очень плохо. Если вам что-нибудь будет нужно, спрашивайте у Розы.
— Ей лучше? — спросил Андре, подходя к колыбели, где слышалось слабенькое дыхание, тяжелое и прерывистое.
— Пока неизвестно. Она болеет уже неделю. Мы все обеспокоены.
Эмма положила в огонь полено. День и ночь сидя меж пылающим камином и кроваткой, она слушала доносившееся из-за занавески слабое, частое дыхание и постоянно подбрасывала дрова в камин, в котором быстро таяли изрядные запасы дровяного сарайчика, до сих пор остававшиеся неприкосновенными несмотря на наступившую зиму.
Андре подал руку Шарлотте Дюкроке, миловидной, крепко сложенной девушке, у которой, как и у всех Дюкроке, были
Когда в своих роскошных мехах вошла мадемуазель де Бригей, господин Шоран бросился к двери и заметил Шаппюи, снимавшего пальто в прихожей. Он знал, что Шаппюи в этом году может обанкротиться, но всякий раз, встречая его, старался, чтобы Шаппюи ни в коем случае не заподозрил, что Шоран знает о его трудностях, из опасения, как бы тот не обратился к нему за помощью. Он приветственно протянул руку и направился навстречу Шаппюи.
— Очень мило, что вы приехали! — произнес он, ласково пожимая руку. — Как ваша малышка? Андре сообщил нам сегодня утром о ее самочувствии. Надеюсь, мой мальчик вас не слишком беспокоит. А как сейчас? У нее жар? Возьмите бокал шампанского.
— Нет, спасибо, — ответил Шаппюи, высвобождаясь из рук господина Шорана, чтобы пойти поприветствовать госпожу Шоран; потом он подошел по очереди к Шаламелю, Дюкроке и д’Итье, крепко пожимая им руки.
Прежде чем возвратиться домой, Шаппюи направился в свою контору. Он ждал, когда придет почта. В своем кабинете, рядом со служащими, он снова обретал некое подобие чувства безопасности.
«Не беспокойся, — сказала Эмма, когда узнала об истинном положении дел. — Я буду стараться. Буду экономить». Несмотря на случившиеся неприятности, она была почти счастлива, получив возможность еще больше включиться в их общую жизнь и спасать их счастье. Она полагала, что все понимает, но Эдуар знал, что финансовый крах унесет все, и чувствовал бесполезность ее стойкости. Он подумывал было о том, чтобы получить место у Пере или, может быть, просто уехать из Нуазика, но вскоре выяснилось, что все эти планы на весьма туманное будущее оказались несостоятельными.
Вернувшись домой, Шаппюи поднялся в комнату ребенка и поглядел на висевший на стене термометр. Он снял редингот и спустился в дровяной сарай. Поставив корзину, доверху наполненную дровами, на свои могучие плечи, он медленно поднялся по лестнице на второй этаж и резким движением, с перекатистым шумом, вывалил содержимое корзины в ящик. Потом он позвал Рене и проверил, как тот выполнил домашнее задание.
— Не видно, чтобы ты очень старался! Так ты ничего не добьешься! — заметил он строгим тоном.