Эпиталама
Шрифт:
Она увидала Альбера уже в саду и, не дав ему подойти ближе, побежала к нему сама.
— Не смотри туда, — воскликнула она, нежно прикрыв ему пальцами лицо. — Это сюрприз.
Альбер повернул голову в запретную сторону.
— Мы обедаем в саду? Зачем? Нет, нет! Ведь сейчас придется зажечь лампу. И нас заживо съедят комары.
— Нет! Юго! — позвал он, входя в дом. — Перенесите приборы в столовую. Мы будем ужинать там, где всегда.
Он повесил шляпу, торопливо, с озабоченным видом пересек прихожую, словно чего-то искал в доме, затем уселся на диван
— Ты мне не сказал, нравится ли тебе мой новый наряд, — сказала Берта.
— Красивый, очень красивый. Ты не боишься озябнуть? Ткань такая тонкая… да еще такое декольте…
Альбер был недоволен тем, что жена до самого вечера проходила в неглиже, но решил не делать ей никаких замечаний, опасаясь расстроить ее. Но потом вдруг неожиданно с раздражением, почти грубо сказал, сам удивляясь слетевшим с языка словам:
— За городом у тебя появляются дурные привычки: на тебе ведь утренний костюм.
В саду он сел перед лужайкой, Берта придвинула плетеное кресло.
— Хорошая сегодня погода, — произнес Альбер после некоторого молчания. — Ночь наступает быстро. Ты же видишь, что мы не успели бы поужинать.
Он замолчал. Берта размышляла: «Сейчас у него нет никаких дел, никто не тревожит его, как в Париже: откуда же тогда эта озабоченная молчаливость, этот удрученный, задумчивый вид, который возводит между нами какую-то преграду? Почему же порыв, всколыхнувший меня и кинувший ему навстречу, радость, возвратившееся на какой-то момент благоухание счастья внезапно потонули в атмосфере сухости и тревоги?»
Как бы через силу, с потухшими глазами, он произнес еще одну фразу и снова замолчал.
«Интересно, о чем он сейчас думает? — мысленно спросила себя Берта. — Да просто ни о чем. Он смотрит на деревья. Смотрит на меня. Точно: он смотрит на меня! Но мысли его далеко. Далеко от меня».
Садясь за стол, Альбер проговорил:
— Я не буду есть суп. Дай мне сразу дыню… Бесподобно! — выговорил он, прижимая к нёбу холодную сахаристую мякоть. — Эта дыня даже лучше, чем в прошлый раз. Мерикан заставляет изрядно потрудиться своих сорванцов. Ну ничего, они — люди выносливые, — прибавил он, беря третий ломтик.
Берта ему не отвечала. Она ела быстро, не поднимая глаз на Альбера, и думала: «Если бы у меня был ребенок! Вот что поубавило бы его спокойствия. К тому же я, может быть, умерла бы. Тогда бы он понял. Стал бы страдать».
Альбер обратил внимание на сосредоточенный вид Берты.
— Что-то ты сегодня не очень разговорчивая.
После ужина он снова спустился в сад и сел в кресло у газона. Бросив на Берту недоверчивый взгляд, он закурил сигару.
— Может быть, ты устала?
— Нет, я не устала; напротив, сегодня я чувствовала себя превосходно.
Затем, немного поколебавшись, она спросила:
— Ты не собираешься брать в ближайшее время отпуск? Тебе обязательно ездить каждый день в Париж?
— Я езжу туда не ради удовольствия.
Он сделал несколько шагов к дому, потом прошел перед Бертой и заметил, что на лице ее еще сохранилось выражение отрешенности и враждебности. Он сел, и только легкое
— Я встретил ту бедную женщину, что живет на вилле «Славки», — сказал он. — Она везла в Париж свою работу — за какую же мизерную плату она ее делает!
Поднимаясь с кресла, он добавил:
— А рядом с этими несчастными живут дамы, у которых есть буквально все и которые еще сетуют на судьбу!
— Этих несчастных действительно жалко. Но разве им не хватает только денег? — возразила Берта, вспомнив фотографию итальянца, приколотую к стене над веточкой букса.
Альбер прошел перед Бертой и бросил на нее мимолетный пристальный взгляд.
— Тебе не холодно?
Он направился к воротам, повернул ключ в замке и вернулся обратно.
— Что-то собака уже давно не лает.
Он поглядел на Берту; ее сосредоточенность была заметна, несмотря на сумерки.
— Тебе бы лучше подняться в комнату. Натт говорит, что тебе следует ложиться пораньше.
— Да, — ответила Берта, и в ее голосе чуть слышно прозвучали нотки отчаяния. — Мне лучше подняться в комнату.
Она поднялась по лестнице, еще различимой в слабом свете, проникавшем сквозь большие окна, и зажгла в своей комнате лампу.
На стуле она заметила одежду Альбера и, приблизившись к зеркальному шкафу, чтобы распустить волосы, была поражена выражением ненависти, появившимся у нее во взгляде. Чтобы не налетели комары, она погасила лампу, переоделась в белый пеньюар и села перед открытым окном.
Над черными деревьями в маленьком квадрате желтого света, далеком и четко очерченном, видны были сидящие за вечерней трапезой люди. Откуда-то доносился дрожащий голос флейты, потом послышался какой-то крик — обычные неясные отклики теплых ночей в предместьях.
Внезапно в саду блеснул маленький огонек и осветил лицо Альбера, который раскуривал потухшую сигару.
Берте вспомнилась та летняя ночь в Нуазике, когда она, молодая девушка, охваченная любовной страстью, сидела вот так же у окна, созерцая темный сад. В саду не было того, кого она тогда так ждала, и все же он был повсюду в той опьяняющей ночи. А теперь он здесь, рядом с ней. Но это уже совсем другой человек. Неужели любовь всегда кончается таким вот холодом в сердце?
— Это ты, Берта? — спросил Альбер, подняв голову к дому. — А то я подумал, что это такое виднеется в окне?
«Что он делает в Париже?» — подумалось ей вдруг. Она представила себе, как сядет в двухчасовой поезд. Потом неожиданно войдет к ним в дом. И увидит Альбера, Одетту…
«Нет, — подумала она, прогоняя это видение, — я вовсе не боюсь, что он любит другую женщину. Он просто не любит больше меня, вот и все».
Вопреки ее воле, в памяти у нее постоянно всплывали слова Альбера: «Прежде я не любил тебя». Неужели он верит, что любит ее сейчас! Ведь он даже не может побыть с ней, все время убегает куда-нибудь по делам или погружается в молчание, а когда оказывается рядом, то становится еще более далеким.