Эпиталама
Шрифт:
— Вы портниха, мадам? — начала Берта, входя в небольшую столовую. — Мне бы хотелось посмотреть какие-нибудь модели летнего платья. Вы работали в Париже…
— Да, мадам, я была портнихой в Париже. В Суэн я приехала, чтобы поправить здоровье детей, — сказала молодая женщина с улыбкой, открывшей два ряда очень белых зубов и украсившей ее пухлые щеки милыми ямочками.
Она убрала со стула наваленные на нем куски ткани и положила их на швейную машинку.
— Я работала у Давида, хозяина нескольких ателье в предместье Пуассоньер. Ах! Какие мы шили прекрасные платья! Я одевала
— Я хотела бы сшить себе легкое летнее платье. Платье без рукавов, чтобы носить его за городом и чтобы его было легко надевать. Такая жара стоит! Мне хочется сесть и сидеть на траве.
— Ах! Мадам! Вам нравится деревня! Вы сюда только что приехали? Только слишком долго наслаждаться ею не стоит.
— Мне кажется, что я могла бы остаться тут навсегда.
— Через два года от этих мыслей у вас не останется и следа! Тут же совершенно нечего делать. Каждый день одни и те же лица. И люди такие недалекие. Ах! Париж, мадам! Париж всегда хорош, даже летом… Я переехала сюда ради вот этих дрянных сорванцов… Я же запретила тебе входить сюда, — закричала она на девочку, толкавшую дверь. — Ты опять вся перепачкалась! Давай-ка живо отсюда! Ну просто какой-то ужас! Вы только посмотрите на этот передник! — говорила она, тряся ребенка за руку.
Девочка расплакалась; женщина тут же с пылкой нежностью схватила ее и поцеловала своими полными чувственными губами.
— Ну давай, давай, радость моя, иди отсюда, — ласково сказала она, когда ребенок успокоился.
Затем она заговорила голосом, в котором слышался протест и сквозило страстное желание пожить, как того требует ее молодое, крепкое тело:
— Я не намерена оставаться здесь до конца жизни!
— Но ведь вы же живете в Суэне ради детей. Кроме того, и мужу вашему здесь лучше.
— Ха! Вот уж что меня меньше всего заботит, так это его удобства! Здоровья, чтобы бегать за юбками, ему хватит еще надолго! Ведь и не ведаешь даже, что тебя ждет, когда выходишь замуж! Ах! Мои распрекрасные годы в ателье! Работать-то приходилось будь здоров, а всегда была счастливая, веселая, всегда в компании. Не все оказались такими дурами, как я! Некоторые поняли, что вешать на себя обузу, обзаводиться семьей, вовсе не обязательно. А теперь вот мне приходится шить платья по двадцать франков за штуку, постоянно глядя на эту мерзкую улицу.
Берта листала журнал мод.
— Вы могли бы сшить мне еще и пеньюар, — сказала она, задержав взгляд на одном рисунке. — Только, чтобы ткань была красивая. Вот хороший фасон. Я зайду к вам в понедельник. Вы покажете мне образцы. Значит, договорились, вы поищете образцы для платья и пеньюара.
«Пеньюар получится симпатичный, — размышляла она, идя по улице и вспоминая рисунок из журнала. Она представила себя сидящей в шезлонге. — Нужно, чтобы это был розовый цвет… отдающий оранжевым…
Потом она подумала о мадам Паскье, и в ней вновь проснулась склонность к анализу, к постоянной, изнурительной работе мысли, которая выработалась у нее благодаря привычке все время размышлять о самой себе. «Она вышла замуж за этого мужчину и переехала сюда из чувства долга. И своей добродетелью связала себя по рукам и ногам. Она обожает дочь и ненавидит ее, так как она удерживает ее здесь. На вид ей лет тридцать. Она еще красива. Буквально физически ощущаешь, что рано или поздно она все это бросит».
Вдруг Берта заметила, что попала не на ту улицу. Она ушла в сторону от своего дома и теперь оказалась на дороге, ведущей в Приютский лес. Она решила продолжить свою прогулку до виллы «Славки», жалкой лачуги, где ютилась одна очень бедная женщина. Когда Берта узнала про это, ей захотелось познакомиться с этой женщиной. Про нее рассказывали, будто она оставила свою семью и уехала с каким-то итальянцем. Два года назад тот умер, и теперь она кормилась тем, что делала заказы для крупных магазинов.
Берта свернула на поросшую травой дорожку, извивающуюся в тени красивых деревьев; она заметила ее еще тогда, когда гуляла здесь с Альбером. Она услышала стрекотанье швейной машинки и тут же увидела выглянувший из-за листвы домик.
Сидевшая у окна женщина, не останавливая машинку, на мгновение подняла глаза и посмотрела на Берту полным скрытой враждебности взглядом. Берта толкнула небольшую деревянную дверь, которая тут же сорвалась с петель и которую ей пришлось поправить под аккомпанемент затявкавшей в доме собаки.
— Я не ошиблась, это вилла «Славки»? — с улыбкой спросила Берта, слегка напуганная нищенской обстановкой комнаты. — Мне говорили о вас.
— Вилла! Скорее лачуга, — ответила женщина охрипшим голосом.
— Мне сказали, что вы могли бы сшить мне передники. У меня кухарка толстая, как башня; нет никакой возможности купить фартук ее размера, — сказала Берта, продолжая любезно улыбаться, словно извиняясь и стараясь вызвать у женщины ответную улыбку.
— А образец у вас есть? — спросила та, вставая, чтобы предложить гостье единственный имеющийся в комнате стул.
— Что вы, спасибо, — отвечала Берта, — не беспокойтесь. Я мешаю вам работать. Образец я принесу.
— Только быстро я не смогу. Мне нужно еще закончить предыдущую работу.
— Я могу подождать, — проговорила Берта, украдкой разглядывая усеянный нитками пол и неубранную постель. — Вы весь день шьете на машинке? Это блузки, да? Сколько вы их шьете за неделю?
— За день мне удается сшить одну блузку, иногда еще лишний рукав. Я готова держать пари, что больше сделать невозможно, даже если работать целый день не покладая рук. А к тому же, вы знаете, сделай я воротник всего на четверть сантиметра уже или шире или, к примеру, не такой ширины бант, заказчики не примут работу. Из-за любого пустяка они швыряют тебе блузку в лицо, а станешь протестовать, так сразу скажут: «Идите в другое место, у нас двести человек таких, как вы, и все только и ждут, чтобы им дали работу».