Ее наемник

Маккини Аманда

15

СЭМ

Меня вытащили из клетки так резко, будто я весилa пару граммов, и, прижав к виску холодный металл винтовки, повели по той же траектории, по которой гнали накануне. Кисти были скованы спереди, я шла склонив голову, будто покорно, но на самом деле — чтобы видеть как можно больше, пока нас поднимали наверх.

Свет был включён, значит, снаружи стояла ночь. Холодный мрак давил на окна, и сквозь него струился запах разогретой в микроволновке еды — дешёвой, синтетической — вперемешку с тяжёлым, липким дымом

марихуаны. Где-то вдали гудел телевизор или радио. Я вслушивалась, отчаянно цепляясь за каждый звук в надежде понять, где мы находимся. Ничего. Только поток чужих голосов, не несущих мне ответа.

Коридор тянулся длинной кишкой, узкой и тусклой. По бокам мелькали окна, в которых отражалась только ночь. Луна висела низко, словно присела на ветки; её серебро стекало по бесконечным верхушкам деревьев. Пыль вилась вдоль плинтусов, тонкими рваными клочьями цепляясь за стены. В углах копились тени и мусор — забытые, как мы сами.

Коридор раздвоился. Ствол пистолета постучал мне по голове — короткая, жесткая команда повернуть направо.

Меня втолкнули в небольшую комнату. В ней стояла кровать, аккуратно заправленная свежим бельём; рядом — деревянное кресло-качалка у закрытого окна. На полу хаотично валялись коробки. Одинокая лампа в углу разливала по комнате тёплый золотистый свет, и в воздухе стоял густой запах кондиционера для белья, как будто кто-то только что выстирал простыни для… чего? Для кого?

И тогда я увидела камеру. На штативе. Направленную прямо на кровать.

У меня закружилась голова.

Они собирались снимать.

Охранники сорвали с меня домашнее платье — без стыда, без стеснения, с ленивой жестокостью тех, кто точно знает свою власть. Их покрасневшие глаза, прожжённые марихуаной и чем-то похуже, ползали по моему телу, будто слизняки. Я стояла обнажённая, без наручников, но далеко не свободная: правое запястье пристегнули к спинке кровати длинной цепью. Длины хватало, чтобы перемещаться по матрасу, но не больше. До окна я бы не дотянулась, даже если бы вытянулась в струнку.

Они ушли. Я осталась. Голая. В тишине, которая была громче крика.

Секунды шли, расплавляясь в минуты. Через какое-то время я села на край кровати, свернувшись так, будто могла стать маленькой, незаметной, невидимой. Ждала.

Чего?

Я снова и снова смотрела на дверь.

Чего?

Когда часы в моей голове отсчитали уже целую вечность, по коридору раздались шаги. Мои мышцы сработали сами — я вскочила, напряглась, как солдат перед боем. Сердце рванулось к горлу.

Дверь открылась.

И он вошёл.

Король.

Весь — от макушки до блестящих туфель — воплощение опасной уверенности, беспощадной власти и уверенной красоты, которой не место в таких местах. За его спиной стояли двое охранников.

Наши взгляды встретились — и моё сердце остановилось.

Под светом лампы он казался почти нереальным. На нём был темно-синий костюм, сшитый так, будто ткань знала только его тело: широкие плечи, узкая талия, сильные бёдра. Белоснежная рубашка была свежей, словно её гладили прямо на его коже, а простой тёмный галстук, казалось, стоил столько же, сколько его безупречные чёрные туфли.

Он выглядел на миллион.

А я — как существо,

выловленное из канавы.

Сердце забилось так быстро, что казалось — сейчас выпадет из груди.

Король захлопнул дверь перед охранниками, но те не ушли — ждали, жадно навострив уши. Я чувствовала их похотливое дыхание по ту сторону, слышала, как они перешёптываются, как пытаются разглядеть в щёлки хоть что-то из предстоящего «шоу».

Какое шоу я должна была сыграть?

Я вспомнила правила — и опустила взгляд. Цепь на запястье звякнула, когда я напряглась в покорной позе. Мне было стыдно до онемения. Стыдно не только из-за наготы и цепи, но из-за синяков, бледности, острых углов на месте когда-то мягких линий тела. Из-за сухой, потрескавшейся кожи. Из-за небритых ног, подмышек, всего того, что говорило: меня ломали, и мне не дали права быть красивой.

Мне хотелось сказать: я не такая.

Я — не рабыня.

Я — живая. Я — женщина. Я — красивая, чёрт возьми.

И, к моему ужасу, к моему унижению, я почувствовала, как внутри поднимается что-то ещё — горячее, пронзительное, непонятное. Слёзы подступили к глазам. Я проглотила их силой. Другие мужчины вызывали во мне ярость, заставляли быть жёсткой и закрытой. Этот — нет. В нём было что-то другое. Что-то, что пробивало мою броню, как игла.

Он прошёл через комнату медленно — слишком медленно — а моё сердце билось слишком быстро. Я ощущала его взгляд — зелёный, холодный, обжигающий — на своём лице, коже, смотрит будто прямо в душу. Он подошёл к камере, выключил её, опустил жалюзи.

Стук. Стук. Стук.

Это билось моё собственное сердце.

И вот он стоял прямо передо мной. Несколько дюймов. Так близко, что от него шло тепло. Он казался огромным — не ростом, а присутствием. Сила исходила от него как запах — явная, плотная, осязаемая.

И он сказал:

— Покажи мне.

Голос — низкий, хрипловатый, с мягкой ирландской музыкой в каждом слове — прошёл по моей коже, как электричество.

Я сглотнула.

— Что… показать? — прошептала я, не поднимая взгляда.

— Руку.

Я подняла глаза в удивлении. Его взгляд был ледяным, ярко-зелёным, упрямым. Я колебалась.

— Дай посмотреть, — повторил он.

Я подняла свободную руку. Повернула ладонь вверх. Его пальцы коснулись моей кожи — и по телу пробежала дрожь, будто от искры. Униженная, я закрыла глаза, пока он изучал швы моего обрубленного мизинца.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Он смотрел на мою руку. Я — на его блестящие, идеальные туфли. В этот момент я чувствовала себя товаром. Скотом.

Секунды тянулись. Гнев поднимался, сгорая на языке горячей волной.

И, когда он стал невыносим, я резко вырвала руку.

Я выпрямилась, расправила плечи, встала так, чтобы моё обнажённое тело было видно полностью — жест отчаяния, злости, вызова.

— Давай уже покончим с этим, — прошипела я.

— Давай уже, чёрт возьми, просто закончим.