Ее наемник
Шрифт:
Я жадно впитывала каждую деталь дома, как будто заранее составляла отчет для полиции — на тот случай, когда выберусь. Я повторяла это слово про себя как заклинание: когда. Дом был старым, обставленным минимально, словно предназначенным не для жизни, а для функции. И эта функция была — держать нас в рабстве.
С улицы доносились звуки машин, ночной гул. И вдруг я поняла: мы были не на заброшенном складе, не в подвале посреди пустыни — мы находились в самом обычном жилом районе. В обычном доме. На глазах у всех. Меня охватил парализующий ужас: сколько таких домов вокруг? Сколько людей
Когда нас вывели наружу, влажная жара ночи и солёный запах моря обрушились на меня, будто мир внезапно вспомнил о моем существовании. Я не успела обработать это чувство свободы, как рядом раздался взрыв паники: брюнетка сорвалась с рук охранника и побежала, рванула к темноте, почти на автомате, как зверек, увидевший лазейку.
Три тихих хлопка — и она упала, как кукла, лишенная нитей. Ее последний выдох разрезал воздух тише, чем мои собственные рвущиеся мысли. Я отвернулась, задержав дыхание, чтобы не чувствовать запах крови. Смотрела только на свои босые ноги, на то, как они шаг за шагом ведут меня дальше.
Открылась тяжелая металлическая дверь. Воздух наполнился запахом машинного масла и бензина. И тогда я почувствовала, еще до того как увидела, — вокруг нас было много людей. Грузовик. U-Haul. Самый обычный из тех, что мы видим каждый день. Только этот был заполнен телами — рабами, голыми, исхудавшими, со следами побоев на коже.
Меня втолкнули внутрь. Чьи-то пальцы больно вцепились в мой бицепс, подняли, направили между рядами полулежащих людей. Я уже почти потеряла равновесие, когда увидела их — четыре больших глаза, широко распахнутых от страха и надежды, едва различимых за спинами двух женщин.
Дети.
Меня словно ударило током. Я споткнулась, вывернулась из рук охранника, упала на пол и, скользя, добралась до них. Крики раздались за спиной, оружие взвелось, но я свернулась вокруг детей, закрыла их собой, втянула голову. И в эту секунду — только в эту — чудом осталась жива.
Когда двери закрыли, охранники приказали нам лежать неподвижно. Они, в военной форме и балаклавах, с АК-47, медленно проходили между рядами, постукивая дулом по нашим головам, как будто проверяя, насколько мы живы.
Мы ехали часами.
Мальчик, бледный как мел, тихо блевал в ладонь, пытаясь скрыть это. Девочка тяжело дышала, ее тело дрожало, и лишь когда она в очередной раз пошевелилась, я увидела на полу кровь. У неё начались месячные. Вероятно, впервые.
И в тот миг меня словно пронзило воспоминание: моя мама рядом, яркий свет ванной, коробки с прокладками и тампонами, которые она купила все сразу, не зная, что мне подойдет. Мы пережили это вместе.
А эта девочка — одна, среди ужаса, в темноте, с болью,которой даже не с кем поделиться.
Я осторожно положила ладонь ей на спину — той рукой, где мизинец теперь был исковеркан и крив. Склонила голову, закрыла глаза и начала молиться. Не о себе. О них. О всех, кто будет жить после этого.
11
СЭМ
Когда грузовик U-Haul резко дернулся и встал, я проснулась от того, что тела вокруг столкнулись в одну дрожащую, испуганную массу.
Снаружи хлопнули двери, послышался какой-то рассеянный шум, не такой истерически напряжённый, как когда нас вытаскивали из дома, но всё же неприятный — сухой, нервный. И снова испанская речь, грубая, быстрый обмен фразами. Замки щёлкнули, дверь открылась.
Несмотря на ночь, в грузовик ворвался густой запах земли, влажной, тяжёлой от росы, и пряного тропического воздуха. Я вдохнула глубоко, почти жадно, и на миг мне показалось, что я снова дома, на кухне, где мама летом зажигала тропические свечи с сочной, живой сладостью. Но запах сменился сталью оружия — на нас тут же наставили стволы, приказали подниматься.
Колени дрожали, когда я пыталась подняться; я собрала остатки сил, чтобы помочь детям встать. Нас согнали к выходу, прижимая пистолеты к вискам, заставляя смотреть исключительно под ноги. Я держалась рядом с девочкой, заслоняя её от глаз охранников, чтобы они не заметили кровавых пятен на её шортах.
Под босыми ступнями земля была тёплой и мягкой, впитывающей влагу. Чем дальше мы шли, тем ярче становился аромат свежей растительности, напитанной ночной росой. Но больше всего меня заворожил звук — несмотря на темноту, лес жил, вибрировал: птицы щебетали, насекомые создавали непрерывный гул, лягушки перекликались. Всё вокруг двигалось, дышало, звенело какой-то первобытной силой.
Я подняла взгляд ровно настолько, чтобы увидеть, что нас окружает густой лес, почти непроницаемый, но ощущаемый каждой клеткой кожи. Мы были в джунглях.
Дорога поднималась круто, узкая тропинка из утоптанной земли и камней, которые впивались в стопы, но боли я не чувствовала — слишком поглощена была ощущением живого воздуха, шелестом листьев, влажным жаром, который хотя бы не был пропитан дымом, бензином и гнилью человеческого жилья.
Постепенно я поняла: мы шли не по дороге, а по подъездной тропе, ведущей на вершину холма, где стояла крупная бревенчатая постройка, окружённая деревьями. Яркие прожекторы, установленные по углам здания, прорезали лес, словно ослепительные взгляды тюремных вышек.
И вдруг я осознала: среди всех нас стояла странная, цепкая тишина. Молчали не только мы, рабы, но и охранники. Эта тишина вибрировала напряжением. Что-то было не так.
Мы дошли до огромной веранды, затем нас втянули в домик — прохладный, пахнущий плесенью, затхлостью и гнилой древесиной. Пол под ногами был скользким, исцарапанным, словно здание давно покинули и оно успело забыть, что такое человеческий шаг.
Крики приказов эхом разносились по пустым коридорам, в этом доме звук звенел почти болезненно. И, несмотря на своё состояние, я подумала об Ардри — о короле. Мелькнула нелепая мысль: здесь ли он? Часть меня надеялась бы на это — и тут же ненавидела себя за подобную глупость.