Ее наемник
Шрифт:
От этой мысли меня вывернуло изнутри.
Наши взгляды еще миг держались вместе, прежде чем Король отвернулся. И я вдруг ощутила холодное, жгучее чувство — отверженность.
Я слушала, как он уходит. Как за ним идут охранники, послушные, будто псы на поводках.
Дверь раскрылась. Закрылась.
Замки защелкнулись.
Я перевела взгляд на брюнетку — она сидела на полу, прижимая к груди изуродованную руку и тихо рыдая. Потом — на детей, неподвижных в своих клетках.
За маленьким окном сгущались темные облака.
Никакой
Я была глупой.
С этой мыслью я опустила голову…
И расплакалась.
9
РОМАН
Я смотрел на Капитана, фиксируя каждое движение его губ, каждый жест рук, но по-прежнему не слышал смысла. Мой разум всё ещё оставался в подвале — застывшем мгновении, где всё внутри меня оборвалось, когда я увидел Саманту Грин, лежащую на дне клетки.
Я наконец нашёл её.
И она оказалась ослепительно красивой.
Несмотря на порезы, синяки, слой грязи и пыли — или, возможно, из-за всего этого — в ней была такая редкая, живая красота, какую не поймать никаким объективом.
Мне стоило колоссальных усилий не сорвать руку Капитана, когда он схватил её за длинные светлые волосы и резко дёрнул, поднимая за хрупкое лицо.
Я видел, как мужчины так обращаются с женщинами, — слишком часто видел. Но впервые в жизни у меня возникла реакция, настолько мощная и инстинктивная, что меня едва не вывернуло изнутри. Порыв защитить её был таким сильным, что почти парализовал меня, почти сорвал мою маску и поставил под угрозу всё, над чем я работал годами.
Она выглядела даже моложе, чем на фотографиях. И я был уверен: я, Король, как они меня называли, для неё выглядел ещё старше своих сорока двух — очередной «мерзкий старик, покупающий секс».
Наверное, именно так она обо мне думала.
И ненавидела меня так же, как всех остальных.
Это тревожило меня.
Очень. Сильно.
Я моргнул, возвращая фокус назад — на человека передо мной, которого мне приходилось изображать, что я его якобы уважаю. Мне нужно было вспомнить истинную причину, по которой я здесь.
Причину, не имеющую ровным счётом ничего общего с божественно красивой блондинкой в подвале.
10
СЭМ
Следующий день тянулся так же мучительно, как и все предыдущие: бесконечные часы душной, влажной тьмы, время от времени прерываемые брошенными внутрь мисками с липкой, почти несъедобной пищей и водой, пахнущей застоявшейся грязью. Капитан прислал кого-то зашить изувеченную руку брюнетки, и она наконец перестала рыдать, будто поняла, что безопаснее раствориться в тишине, стать тенью, не привлекать внимания. Я была благодарна хотя бы за этот крошечный покой.
Детей увели раньше, их маленькие шаги затихли в коридоре, а вместе с ними исчезло то немногое, что еще оставалось от моей души.
Как учитель, я слишком хорошо понимала, что любая среда формирует ребенка, что каждый опыт оставляет след, определяет, кем он станет. В начале каждого учебного года я мгновенно различала детей из теплых, заботливых семей и тех, кто рос в холодных, поломанных, эгоистичных домах. Когда-то я прочитала статью о влиянии насилия на детский мозг, еще не созревший настолько, чтобы отделить пережитое от развивающейся личности. Последствия были не просто эмоциональными — они меняли саму физиологию. Такие дети жили в постоянном состоянии «бей или беги», так и не научившись успокаивать себя, управлять тревогой, отличать угрозу от иллюзии. Из этого вырастали сложные, спутанные личности, реагирующие на мир неправильно, слишком бурно или слишком холодно. Фактически — почва для расстройств, которые нередко превращают людей в насильников, серийных убийц или школьных стрелков.
И я не могла перестать думать: что эта тьма сделает с теми детьми? Как исказит их хрупкие умы? Какими выведет их на свет? Их жизни могли быть другими — чистыми, целыми — и только я не сделала ничего, чтобы это предотвратить, ничего, кроме молитв о собственном спасении, которые теперь казались мне вопиющим эгоизмом.
Брюнетка зашевелилась в клетке, подняв голову — она услышала то, что услышала и я: шаги у двери. Наши взгляды встретились. Я прижала палец к губам, напоминая ей молчать. Она послушно кивнула.
Дверь рывком распахнулась, и в подвал ворвались охранники — много, больше, чем обычно. Их шаги были быстрыми, тревожными, глаза — острыми, внимательными. Несколько лиц я видела впервые. Они коротко бросили нам, чтобы мы молчали и выполняли все, что скажут, иначе нас убьют.
Клетки открыли, нас подняли, защёлкнули наручники на уровне живота, приказали опустить головы и закрыть глаза. Холодное дуло пистолета уперлось мне в скулу, и нас начали выводить из подвала — впервые с момента моего похищения.
Мы шли по узкому коридору, пропахшему кофе, сигаретами, марихуаной и затхлым воздухом старого кондиционера. Прохлада ударила в раскаленную кожу, мгновенно охладила синее домашнее платье, которое мне выдали, и я с унизительной ясностью почувствовала, насколько оно промокло от пота. Мне стало стыдно за то, как я, должно быть, выгляжу, как пахну. Пятнистый линолеум был неожиданно холодным под моими грязными босыми ступнями; пальцы ног двигались сами, пытаясь стряхнуть налипшую грязь.
По голосам охранников я поняла, что их в доме гораздо больше, чем обычно. Что-то происходило. Возможно, это было связано с королём. Звучало логично. Я попыталась разглядеть детей, но их нигде не было видно.