Дорогой плотин
Шрифт:
И замолк, вновь переживая увиденное и услышанное.
— Понимаете, он, конечно, взрослый тут уже, но стал как-то мыслить по дореволюционному, что ли…
— С кем поведёшься, — вставил Андрейка.
— Ну да. Вырос тут, считай. Всё то детское, что у нас было, оно забылось, будто и не с ним было. Но мать ведь нельзя ж забыть. С другой стороны, что с ней будет, когда ей вот этого бугая представить вместо малого Сёмки? Чего думаете? Может, поуговаривать его?
— А нельзя ещё походить, может, в нужное время попадём всё-таки?
— Э, нет. Я тоже про это подумал. Если бы мы могли в нужное попасть
Тут из калитки выбежал парень. С узелком. Подбежал, запыхавшись.
— Тут вы ещё? Маленькие такие… прямо, как были, — сказал он.
Таня с трудом узнала в нём своего маленького «братишку».
— Сёмка? — выдохнула она.
— Ага, — пробасил тот. — А ты, Танька, подрастёшь — гарная дивчина будешь. Как я раньше не замечал.
— Конечно, не замечал, мелкий был, потому что, — вступил Ванька. — Так ты чего, передумал?
— Передумал, — малый был здоровенный, а в решимости он уступал Ваньке, хоть тот и был сильно младше. — Я посчитал, что так лет через тридцать мать тут свою могу встретить, маленькой только.
— Чего? — друзья вылупились на «сказочника».
— Того! Год тут девяносто восьмой, вот чего.
— Фига себе! И правда, — присвистнул Андрейка. Про всякие такие вот временные парадоксы они ещё и не задумывались.
— Вот тебе и фига. И надо мне такое счастье в старости? И потом, это ж чего, революции там всякие, война какая-то… я ж помню, в детстве рассказывали. Вот я и подумал, что лучше с вами, пусть и чужой буду, — он помолчал. Вздохнул. — Как и тут в начале. Но по миру ж не пойду, а?
— А то ж! Государство о тебе позаботится.
Вдруг Танька захихикала. Нервически так, со стеклянными глазами.
— Ты чего?
— Представила, как он вот такой придёт во второй класс.
— Да подумаешь! Вон, отец рассказывал, как в школах рабочей молодёжи учатся. И не такие ходят.
— Но не в начальные же классы!
— Ладно тебе! Человек надумал идти с нами, а ты пурги нагоняешь. Пойдём.
Они встали п пошли привычным уже путём.
Возвращение «подросшего» Сёмы «с прогулки» наделало, конечно, много шума. Слухи множились и наслаивались. Кто-то говорил, что прибился чужак, кто-то, что он травы ядовитой наелся, кто-то, что это от полётов в космос такое воздействие нехорошее. Тем не менее, мать его приняла и признала. Слёз, понятное дело, было море разливанное. С обеих сторон. В школу Сёму тоже направили. Так и сидел он, старательно выводя непослушными мозолистыми руками загогулины средь маленьких одноклассников. Сначала косились и шептались школьники, потом привыкли. А потом и полюбили. Сёма был добрый и справедливый — хулиганьё быстро приструнил, в обиду никого не давал, за порядком следил — был прилежным и старательным, на фоне начальных классов добился успехов. В общем, к перемене такой в Сёме постепенно привыкли.
А вот Ванька с Андрейкой решили «переходы» пока оставить — борисовские пускали трёп про плотину, вызывая неудовольствие взрослых. На доказательства в виде Сёмы фыркали и
— О, смотри, очередная компашка, — Ванька с Козиными и Андрейкой сидели на холме. Пригревало, оставалось несколько дней учебного года, каникулы манили, солнце жарило по-летнему. Козины были в курсе путешествий друзей. Простодушные и наивные парни, они легко поверили. Но и хранить секреты тоже умели. Информацию восприняли спокойно, безо всякой такой ревности. За что их и ценили. Лишь то, что Таня была так близка тогда, а братьев не было, немного их задевало. Но они теперь не без основания надеялись, что после разлада среди своих друзей, она станет чаще бывать в Шипилово. На намёки Андрейки, что забрезжила некая симпатия между Таней и Ванькой, они хмыкнули, ни разу не поверив.
— Ага, лезут. Надеются, — Ванька смотрел, как с другой стороны пруда шла группа мальчишек. Издалека они их не узнавали, но цели их определил легко — ребятня нависла над плотиной, разглядывая поток обеих сторон моста. — Вроде уже куча народу пробовала и всё без толку. Чего все верят? Колька там старается, что ли?
— А чего не верить, ежели Сёма живым примером маячит?
— Ну, Сёма Сёмой, но ни у кого ж не получается.
— Не получается. Но пока ещё каждый это сам поймёт. Пока каждый не пролезет. Уж, видишь, звон слышали про плотину, а деталей уже и не знают. Тычутся наугад.
— А чего вы ещё раз не хотите? Мы бы с вами сходили, — предложил Антон.
— Тох, так видишь, кипешь какой? Пусть попритихнет…
— А почему у них не получается, чего они не так делают?
— Это, вон, у Ивана нашего надо спрашивать, — кивнул Андрейка на друга.
Тот ковырял соломинкой в зубах. Молчал.
— В нём всё дело, похоже, — ответил сам же Андрейка. — Он и есть ключ к переходу. Только с ним и получается.
— Да ладно!
— Ага. Я сам вот пробовал — неа. А у него в одиночку получилось. И с ним у всех, кто был, получилось. Всё воспаление то самое, весеннее на него повлияло.
Тут Ванька отлип взглядом от горизонта.
— Я чего подумал. А если эти докумекают, что в нас дело?
— Не понял. Кто? Какое дело?
— Ну, если Колян Иванов с компанией своей растреплет, что это мы можем туда провести, и будут нас доставать?
— Так он ж сам отбрехался от этих походов, на кой ему?
— Так это он тогда говорил, когда сильно напуган был. А сейчас он вовсю старается перед пацанами. Выкаблучивается. За слова его заставят отвечать, а?
— Так-то может такое быть… — Андрейка почесал голову. — Да пошли они! Пусть сунутся только!
— Конечно, пусть сунутся. Чего-то они там оборзели в Борисове своём.
— Кто это конкретно там оборзел? — раздался Танин голос за спиной. Все разом обернулись.
Та стояла против света в сарафане, лёгко подрагивающем на ветру. Сама, казалось, невесомая. Козины даже покраснели от удовольствия. Ванька вздохнул, Андрейка усмехнулся.
— Так чего вы там на мою деревню гоните, а? — она подошла к ребятам, присела. Сашка сразу кинул на землю куртец, мол, присаживайтесь, мадемаузель. — Спасибочки. Чего молчите все разом?