Диего
Шрифт:
— Ты должна позволить мне, — хрипло выдыхает он, — я хочу тебя, принцесса. Я так сильно хочу тебя трахнуть.
— Пока решение за мной, этого никогда не произойдет. Я никогда не скажу «да», — голос дрожит, и я заставляю себя сделать шаг назад, хотя каждая клеточка тела взывает к нему.
Его чувственные губы изгибаются в улыбке.
— Жаль, потому что я бы сделал это по-настоящему хорошо. И если ты уйдешь отсюда девственницей, это означает лишь то, что Анджело будет твоим первым.
Ублюдок. Как он мог сказать мне такое?
И
Колени почти подкашиваются, когда я, спотыкаясь, иду по комнате. У меня вдруг начинается клаустрофобия, и мне хочется подбежать к двери, бить по ней, кричать, умолять...
Но я не могу. Все еще цепляюсь за последние остатки гордости.
Поэтому ложусь в постель и чувствую каждый удар сердца в груди. Я не знаю, что делать со своими руками, и я слишком возбуждена, чтобы заснуть, поэтому часами ворочаюсь, пока, наконец, не проваливаюсь в измученный сон без сновидений.
Глава 6
Просыпаюсь уставшим, угрюмым и не в духе. Я и не подозревал, как тяжело будет спать с Донатой, живущей в соседней комнате. Все тело ноет и пульсирует от желания обладать ею. Конечно, я мог бы просто позвонить Сьерре или любой другой из десятков девушек, которые с радостью бы помогли унять боль, но я не стану этого делать. По какой-то причине, когда Доната так близко, я равнодушен к траху с другими женщинами. Знаю, что не получу никакого удовлетворения.
Быстро приняв душ, хватаю большую футболку и иду за Донатой. Она уже проснулась и тоже приняла душ. Ее густые влажные волосы вьются и рассыпаются по плечам. От нее пахнет фруктово-дынным шампунем, который я оставил в ванной. Вдыхая этот аромат, думаю о том, как кусал бы ее, облизывал, пробовал на вкус ее сладость.
Она спешит к двери и берет футболку.
— Спасибо, — говорит она. Знаю, что она делает. Она непокорная и сильная по натуре, но также умная и легко приспосабливающаяся. Она ведет себя так кротко, мило и покладисто, потому что надеется, что это заставит меня передумать отдавать ее Анджело. Мне бы хотелось ее успокоить, но я не стану менять свои планы только потому, что мой член хочет навсегда поселиться в маленькой тугой киске Донаты.
Ей нужно знать свое место и вести себя соответственно. Поэтому сохраняю голос грубым и сердитым: — Ты говорила, что любишь готовить. Значит, приготовишь завтрак для меня, Клаудио и Рокко.
— И для меня, надеюсь, тоже? — пытается пошутить она. Я не улыбаюсь. Вместо этого прохожу на кухню и, пока она достает ингредиенты из шкафчиков и холодильника, беру пакет кофейных зерен. Перемалываю их и завариваю кофе.
Она суетится, ища посуду, поэтому указываю на шкафчик и рычу: — Там.
Затем достаю молоко, сахарницу и ставлю две кружки, чтобы налить кофе:
Не сострадание или дружелюбие заставили меня взять чашку для Донаты и поставить ее рядом со своей, как будто она друг, а не пленница. Это просто привычка. Этому я научился у матери, гостеприимной итальянки, которая угощала каждого, кто входил в наши двери, и была бы в ужасе, если бы я когда-нибудь сделал что-то меньшее для своих гостей.
Мама любила готовить. Думаю, Доната бы ей тоже понравилась. Моя мать была сильной женщиной с таким же характером и пылким духом, как у Донаты. По крайней мере, она была такой, пока не умер мужчина, которого она любила, и дух не угас в ней.
Она умерла от сердечного приступа через полгода после того, как похоронила моего отца.
Ни один гребаный Капо не пришел на его похороны. Или на ее. Я никогда этого не забуду.
— Большое спасибо! — щебечет Доната и наливает себе кофе.
Не утруждаю себя ответом.
Она начинает разбивать яйца в миску быстрыми, умелыми движениями.
— Во сколько мне сегодня на работу? — ее голос мягко разрушает мою защиту, а сладкий аромат отвлекает. Мешает думать.
Поэтому огрызаюсь: — Зачем спрашиваешь? Потому что тебе нравится, когда тебя щиплют за задницу?
Замечаю искру боли в ее печальных глазах, и мне не нравится, что я чувствую ответный укол вины. «Она опасна», — шепчет тоненький голосок в моей голове. — «Опаснее, чем все посвященные Синдиката вместе взятые». Они могут покалечить меня, убить, но, по крайней мере, я умру, будучи самим собой.
Угроза Донаты иного рода. В ее светло-голубых глазах есть какая-то темная магия; она может изменить меня внутренне. Превратить в человека, который чувствует то, что не должен.
— Нет, просто не нравится бездельничать.
Пожимаю плечами.
— Да, знаю, у тебя был плотный график: все эти походы по магазинам и визиты в салон красоты.
Доната, энергично помешивая смесь для блинов, отвечает с ноткой раздражения в голосе: — Ты знаешь, что это неправда, потому что много раз бывал у нас дома и видел, чем я на самом деле занималась. Училась в колледже на дневном отделении, а в свободное от учебы время работала волонтером с мачехой в женском приюте или занималась садоводством и пекла для семьи.
Медленно и скучающе хлопаю в ладоши.
— Как благородно с твоей стороны. Похоже, ты работала до изнеможения.
— А какие у меня были варианты? — твердо спрашивает она. — Думаешь, отец когда-нибудь позволил бы мне работать?
Мне не нравится этот разговор, потому что он заставляет меня испытывать к ней чувства, которые я бы не хотел ощущать. Сочувствие. Жалость.
Хочу, чтобы она сделала что-нибудь, что выведет меня из себя. Что-то, что заставит возненавидеть ее, увидеть в ней врага, а не пешку в игре, которую она даже не понимает. Мне нужно, чтобы она попыталась сбежать, чтобы я мог наказать ее снова. Член дергается при мысли об этом.