Диего

Талбот Джинджер

— Я ненавижу тебя, — ее голос дрожит, а взгляд скользит ниже.

Ложь.

— Ты не собираешься умолять? — с интересом спрашиваю я.

— Я никогда не буду умолять! — выплевывает она.

Презрительно кривлю губы.

— Потому что говорить «пожалуйста» — ниже твоего достоинства.

В ответ получаю сердитый взгляд.

— Я всегда говорю «пожалуйста» и «спасибо», потому что это просто хорошие манеры, — надменно заявляет она, — потому что я выросла не в сарае.

Она поднимает руки,

чтобы прикрыть грудь и промежность. С меня хватит ее дерзкого неповиновения. Одним быстрым движением оказываюсь на ней, седлаю ее бедра и заламываю руки над головой.

— Ну же, тебе нечего стыдиться. У тебя великолепное тело, — дразню я, пока она извивается.

Она сердито смотрит на меня.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть скромной.

— С таким телом, как у тебя, есть.

— Это настолько нелепое заявление, что я даже не собираюсь удостаивать его ответом, — фыркает она.

— И все же ты только что это сделала, — провожу свободной рукой по ее левой груди и обхватываю ее ладонью. — Ты и твой дерзкий ротик. Ты просто не можешь удержаться. Будет весело ломать тебя.

Она пытается высвободить запястья из моей хватки, и когда я сжимаю их, то чувствую нечто странное. Бугорки. Сдвигаю руки, чтобы увидеть то, что нащупал. Что-то вроде выпуклого шрама или мозоли.

— Что это? — спрашиваю я, притягивая ее запястья ближе к себе и осматривая их. Ее красивые щеки вспыхивают, и она отводит взгляд.

— Что значит «это»? — она замирает, и ее голос становится громче, когда она отворачивается от меня, фактически транслируя ложь снова.

— Эти шрамы. На тыльной стороне запястий.

Она что, резчица? Хотя это не то место, где обычно режут себя. Это определенно не попытка самоубийства. Так что же послужило причиной?

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Интригующе.

— Какая-то извращенная сексуальная игра? — размышляю я.

— Что? — взвизгивает она. — Конечно, нет! — правда. Я могу прочесть это по ее возмущенному выражению лица. Не то чтобы я действительно думал, что ледяная принцесса позволила бы кому-то связать себя забавы ради.

Что ж, это увлекательная загадка. Мне не терпится распаковать все сюрпризы. Отпускаю ее запястья, и она медленно, неуверенно кладет руки на живот.

— Ты ведь знаешь, что я все равно выясню, не так ли? У тебя не может быть секретов от меня. Я собираюсь покорить каждую часть тебя. Твое тело и разум принадлежат мне.

Вместо дерзкого ответа она закрывает глаза и начинает напевать. Она напевает. «Аве Мария». Серьезно. Как будто думает, что это ослабит мою эрекцию или помешает мне сделать с ней все, что, черт возьми, захочу.

Я не пытаюсь остановить ее. Просто сижу на ней и слушаю, наслаждаясь прекрасными трепетными звуками, вырывающимися из ее горла. Наконец, через пару минут звук стихает.

Она медленно поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза, на густых ресницах блестят слезы.

—

Я знаю, что ты собираешься меня изнасиловать. Просто покончи с этим.

Боже правый, даже когда речь идет о сексуальном насилии, она все еще пытается сохранить подобие контроля. Должен признать, она проявила гораздо больше твердости духа, чем я ожидал. Учитывая, какую избалованную жизнь она вела, я думал, что к этому времени она уже будет ползать на коленях и умолять.

— Изнасиловать тебя? — изумленно качаю головой. — Принцесса, да я бы никогда. Я здесь только для того, чтобы научить тебя наслаждаться своим телом. С твоего же согласия.

— Этого никогда не случится.

Ей следовало быть умнее, а не бросать мне вызов. Хватаю ее за правую руку, но не слишком грубо, и сползаю с нее, ложась рядом.

— Потрогай себя, — приказываю, опуская ее руку ниже, чтобы она оказалась на влажных кудрях.

Ее рот открывается от удивления. Она что-то бормочет, прежде чем, наконец, подбирает слова: — Что ты сказал?

— Ты меня слышала.

На ее лице выражение полнейшего ужаса. Неужели она никогда не прикасалась к себе? Неужели никогда не исследовала сладость между ног? Этого не может быть. Умберто не мог следить за ней двадцать четыре часа в сутки. В ванной? А ночью, когда была одна в своей постели?

Может, она просто не хочет делать этого при мне?

— Не буду, — она отворачивает голову и пытается вырвать запястье из моей хватки. Я крепко держу его.

— Я предлагаю тебе сделку. Если ты прикоснешься к себе, я не стану пороть тебя за дерзость в присутствии моих людей и позволю одеться, прежде чем ты спустишься вниз и будешь убирать столы. В противном случае я возьмусь за ремень, и тогда ты будешь убирать столики голой до конца ночи.

Ее глаза наполняются слезами, и она напряженно моргает. Она не хочет плакать при мне.

— Ты, грязная куча мусора.

— Ты проклинаешь меня со слабой похвалой.

Она бросает на меня изумленный взгляд.

— Прости?

— Это сказал Александр Поуп. Да, я читаю книги. В некоторых из них даже нет картинок.

— Я никогда не говорила, что ты не читаешь, — сухо говорит она.

В моем голосе слышится нетерпение: — Когда говоришь что-то вроде «я выросла не в сарае», ты ясно даешь понять, что думаешь обо мне и таких, как я.

— Что ты имеешь в виду под такими, как ты? — недоуменно спрашивает она, как будто не осознает, какая огромная социальная пропасть зияет между нами.

— Да ладно, милая, есть аристократы, а есть все остальные. Те, кто приносит тебе воду. Те, кто убирает за тобой дерьмо.

— Тебе не обязательно быть грубым, — чопорно говорит она.

— Я не обязан, но это мой жизненный выбор. Так, хватит тянуть время. Мы договорились?

— Почему ты хочешь этого? Почему тебя волнует, трогаю ли я себя? — ее голос дрожит от отчаяния. Она на грани того, чтобы сдаться. Во мне уже пульсирует возбуждение. Блядь, я от него аж взвыл.