Диего

Талбот Джинджер

Когда отпираю дверь, она практически бежит, бросаясь прямо в мои объятия, ей так хочется человеческого общения. Клаудио накормил ее обедом, а затем ужином, но это вряд ли считается.

На ней все еще свободная футболка, которую я ей отдал, но теперь она в лифчике. Жаль, мне нравится, когда ее тяжелые груди ничем не стеснены.

— Мне собираться на работу? — с надеждой спрашивает она, следуя за мной.

— Не сегодня, — холодно отвечаю я. По дороге домой мне позвонил Кармело и сообщил, что в баре появились два копа под прикрытием и хотят выпить. Я разрешил,

но сказал, чтобы он сначала предупредил всех в баре и чтобы они вели себя прилично. Конечно, в бар приходят только члены семьи, и они знают, что не стоит болтать о делах, которые мы провернули, или о семейном бизнесе в общественном месте, но сегодня мне нужно, чтобы они были особенно осторожны.

Так копы смогут осмотреться, убедиться, что ничего не происходит, и в конце концов им надоест, и они уйдут. Если я буду их прогонять, они решат, что здесь есть что-то, за что стоит зацепиться.

Ее лицо мрачнеет.

— О. Тогда можно я что-нибудь приготовлю?

Пожимаю плечами.

— Как хочешь. Я буду в гостиной.

Включаю телевизор и следующие полчаса заставляю себя не обращать на нее внимания. Наконец она подходит и садится рядом со мной на диван, принеся с собой гренки и сэндвичи с сыром и помидорами на гриле. Мой стояк практически готов прорвать штаны, чтобы добраться до нее, но я продолжаю сохранять спокойствие.

— Отлично, — признаю я, съев несколько штук. И снова утыкаюсь в телевизор.

— Итак, чем ты сегодня занимался? — спрашивает она.

Выключаю телевизор и переключаю внимание на нее. Она смотрит на меня сияющими красивыми глазами, а ее соски — маленькие твердые бугорки — упираются в ткань футболки. Мой рот наполняется слюной от потребности сосать их, пока они не превратятся в ноющие пики желания, но я сохраняю видимость скучающего безразличия.

— Сколько ставишь на то, чтобы узнать?

Она грустно смеется: — Диего, мне нечем тебя подкупить. У меня теперь даже собственной одежды нет.

Позволяю взгляду блуждать по ее телу и наслаждаюсь румянцем, заливающим ее щеки.

— О, то, чего я хочу, не связано с материальными благами. У меня их предостаточно.

Она встревоженно смотрит на меня.

— Чего же ты хочешь?

— Сделать с тобой все, что захочу, — она уже собирается отказаться, но я добавляю: — Это не предполагает проникновения.

— Я тебе не доверяю, — нахмурившись, говорит она.

— Хорошо. Значит, ты не глупая.

Она вздыхает: — Почему я не могу работать сегодня?

— Потому что я так решил, — встаю, и она растерянно вздыхает. Выхожу из комнаты. Окликни, окликни меня...

— Диего! — в отчаянии зовет она.

Поворачиваюсь и смотрю на нее, вскинув бровь.

— Что?

Она такая любвеобильная, такая ласковая девочка, всегда обнимает мачеху и братьев. Она жаждет компании и физического контакта. Я знаю это и использую против нее.

Потому что именно так я и поступаю. Манипулирую людьми, натравливаю их друг на друга, чтобы получить желаемое. Я делаю это, чтобы воплотить собственные планы

в жизнь, а люди страдают и умирают из-за этого. Я никому не подхожу и особенно ей.

Мне нужно постоянно напоминать себе об этом. Осознаю, что где-то на задворках сознания у меня разыгрывается невероятная фантазия о том, что я оставляю ее себе.

Но этого никогда не произойдет. Ради нее и так же ради меня.

Плечи Донаты опускаются в знак капитуляции. Ее голос мягок, как перышко: — Я бы хотела знать, чем ты занимался сегодня. Я сделаю все, что ты захочешь.

О, Боже, как она оттаивает... такая нежная и беспомощная. Каждая клеточка моего тела горит от желания. Возвращаюсь к ней и говорю резким голосом: — Первое: я хочу, чтобы ты сняла футболку и лифчик.

— Мы можем сделать это в твоей комнате? Или в моей?

Качаю головой: — Раздевайся, — добавляю теперь уже с ноткой не терпения. Она вскакивает на ноги и быстро повинуется. Почти жаль: я бы с удовольствием нашел предлог, чтобы отшлепать эту красивую задницу еще раз.

— Сядь.

Сажусь рядом с ней на диван, открыто блуждая по ней взглядом. Пристаю глазами. Она продолжает нервно поглядывать на дверь. Вся вибрирует от напряжения и прилагает усилия, чтобы не прикрыться, так что я немного сжалился над ней: — Клаудио и Рокко сейчас внизу, присматривают за проблемным клиентом. Их не будет здесь, по крайней мере, два часа.

— О, — она вздыхает с облегчением, — спасибо, что сказал мне об этом.

Провожу рукой по ее щеке и убираю с лица густую прядь волос.

— Сегодня я убил человека. Потом обошел и проверил свои предприятия, чтобы убедиться, что нет никаких проблем.

— Подожди, что? — ее глаза округляются от шока. — Почему ты убил его? Он пытался убить тебя?

— Нет. Он был педофилом. Твой отец шантажировал его данной информацией и заставлял работать на него.

Ее брови сходятся на переносице, и она качает головой в знак отрицания.

— Ты хочешь сказать, что мой отец сознательно... Нет! Он бы не стал! — она умоляюще смотрит на меня. — Он ненавидит подобные вещи. У меня четверо младших братьев. Он бы никогда этого не потерпел.

— Пока это не касается его семьи, ему все равно.

Ее глаза расширяются от ужаса.

— Ты говоришь это, чтобы ранить меня!

— Нет. Я же сказал, что не стану лгать тебе, Доната.

Она пристально смотрит на меня, в ее глазах стоят слезы.

— Ты говоришь правду. Боже, это ужасно. Я не могу в это поверить.

— Не хочешь бокал вина?

Она моргает, и слезы блестят на ее ресницах.

— С удовольствием.

— Оставайся здесь.

Иду на кухню, открываю бутылку хорошего «Мерло» и наливаю нам по бокалу. Мы сидим так пару минут, молча потягивая вино. Она в замешательстве. Я и не подозревал, как сильно она расстроится, услышав подобное о своем отце. Она действительно не осознавала истинной глубины его зла.

Страдание на ее лице подобно медленному яду, просачивающемуся сквозь мою кожу. Я не добрый, не умею успокаивать, и мне трудно подобрать слова.