Час ноль
Шрифт:
— Стоп, — сказал наконец Георг.
Они вышли из машины. Георг сделал несколько шагов и показал им место в траве.
— Здесь.
Отец и сын с недоверием взглянули на него. Место ничем особенным не выделялось.
— Сначала вы наткнетесь на брезент, — сказал Георг. — Тогда подайте мне сигнал.
И он по той же дороге пошел назад. Примерно в пятидесяти метрах он остановился. Отец и сын начали копать. Внезапно столяр Шух выпрямился и махнул рукой. Георг тут же повернулся и пошел дальше, в сторону шоссе.
Эксгумации проводились по субботам. Всю ночь и до утра в воскресенье, пока не подходила похоронная процессия, молодые
Было бы естественно, если бы один из них по пути зашел за другим, но они едва разговаривали друг с другом. Тем не менее оба пришли на место почти одновременно. Между стволами елей, ограждающих вход на кладбище, тускло светились гробы. Двое сидевших на скамейке молча поднялись, когда Георг и Улли подошли.
— Все понятно? — Они говорили вполголоса и явно торопились домой.
Георг и Улли сели. Они старались не глядеть на то, что стояло за их спинами.
Оба уставились куда-то вдаль, на уходящую вниз ложбину, на склоне которой раскинулась деревня. Перед ними высилась церковная колокольня, отсвечивающая серебром в лунном свете. Рядом среди чернеющей листвы проглядывали крыши домов. За ними ограниченная лишь темной горной цепью на горизонте, широкая, слегка вздымающаяся небольшими холмами лежала лощина. Перед ними словно открывалась картина, но без красок, только в черных, белых и светло-серых тонах. Порыв ветра пронесся над ними по верхушкам елей. Они вдруг почувствовали какой-то странный запах. Им казалось, будто кто-то сзади наблюдает за ними.
В конце концов Георг и Улли поднялись. Всего здесь стояло четырнадцать гробов, плоские ящики, сколоченные из асбестовых прокладок. К каждому был прислонен крест с надписью. Они снова уселись.
Показав отцу и сыну то место, Георг повернулся и пошел назад по лесной дороге. Ему приходилось сдерживать себя, чтобы не кинуться бегом. Что-то жуткое должно было явиться сейчас на свет, что-то непередаваемо жуткое. И только огромным усилием воли заставил он себя остановиться. Дорога казалась ему огромной сценой, где на отдаленном заднем плане стоял маленький грузовик, а перед ним — совсем крошечный гроб и почти незаметные копающие фигурки.
Вот сейчас, думал он. Сейчас. Сейчас. Что-то подымалось из глубины его души, что-то такое, от чего, казалось, он тут же задохнется. И когда один из тех двоих поднял руку, а он повернулся и кинулся бежать, тогда внутри его вдруг что-то оборвалось, волна удушья, что поднималась все выше и выше, ушла — и он разрыдался. Он плакал всю обратную дорогу. Из-за чего, он и сам бы не мог сказать, но только время от времени он останавливался, чтобы вытереть лицо, потому что слезы застилали глаза.
Улли разломил сигарету пополам и протянул половину Георгу. Чиркнул спичкой. Оба закурили.
— Я ухожу из школы, — сказал Улли. — Буду учиться на слесаря, внизу, на фабрике.
— Tea for two and two for tea and you and me and I and you [33] .
— В чем дело? — спросил Хаупт.
— Нежно руку пожму на прощанье, — пел Флориан Вайден, глядя вверх на Освальда, — прошепчу на ушко — не забудь. Сказка кончилась, и расставанья миг настал, как прекрасен был пройденный
— Теперь можно начинать, — сказал Хаупт и взялся за виолончель.
33
Слова популярной английской песенки 40-х годов «Чай для двоих».
Флориан закатил глаза и запел.
— Нет, — прервал его Хаупт. — Так не пойдет. Тогда уж лучше сразу бросить.
Флориан начал снова. На этот раз он сосредоточился. Но на лице его отразилось что-то такое, из-за чего Освальд и в самом деле не видел смысла продолжать.
— Пока, — бросил Освальд и спрыгнул с подоконника, но Флориан ничего уже не слышал.
Когда пришел черед вступать Хаупту, Флориан посмотрел на него и кивнул. Хаупт заиграл.
Окна были открыты, август подходил к концу, и свершилось небольшое чудо: Хаупт вернулся к музыке. И еще: Хаупт в штатском костюме сидел за роялем. Но что было важнее всего: ему в руки попал первый номер журнала, который теперь выходил в Мюнхене, номер от пятнадцатого августа этого года.
«В этом развороченном муравейнике, в Европе, посреди беспорядочной суеты миллионов, складываются уже новые человеческие сообщества во имя новых задач. Всем пессимистическим прогнозам вопреки образуются новые источники воли и духовных сил. Новые мысли овладевают Европой…»
Костюм на Хаупте был коричневого цвета, журнал в его руках основательно зачитан, а двенадцатилетний Флориан Вайден был природный талант.
«Лозунг, собирающий сегодня под свои знамена молодежь Европы, — это требование всеевропейского единства. Основу для объединения молодежь уже нашла — это отрывающийся от всех вековых традиций гуманизм, выдвигаемый самим человеком и исповедующий веру только в человека, социалистический гуманизм».
Гулкие, звучные аккорды разорвали ночную тишину. Пассажи, вырастающие из глубины басов, рассыпались в темноте, их сменили арпеджио — беспорядочное нагромождение звуков, из которого отдельные узнаваемые мелодии вырастали, словно новые фундаменты из руин.
В дверях появился Георг, позади него в ночной сорочке — фрау Эрдман, в раскрытые окна просунулись головы соседей. На рояле стояла опорожненная бутылка. Содержимым ее была драгоценная настойка, приготовленная фрау Эрдман. У рояля сидел, согнувшись, Хаупт, голова едва не на клавишах.
Георг подошел к нему сзади, подхватил под руки и потащил в постель.
«…Дух человеческий достиг ныне таких высот, когда частная собственность на средства производства кажется столь же абсурдной, как рабство два тысячелетия назад».
Началось все это четырьмя часами раньше, примерно в восемь, когда Хаупт уселся за стол с журналом в руках, с первым номером, который Доротея Фабрициус привезла из Трира, где была в командировке, журнал она одолжила у своего коллеги, а тот в свою очередь одолжил у коллеги из Франкфурта, да, все это началось, когда Хаупт перевернул обложку, на которой стояло «Дер Руф» [34] , когда он пододвинул лампу ближе и стал читать.
34
Журнал прогрессивного направления, издававшийся писателями А. Андершем и Г. В. Рихтером.