Час ноль

Фукс Герд

До десяти лет Улли был нормальным неприметным мальчишкой. Но учитель Зайферт предложил ему учиться дальше, в старших классах средней школы. Величайшая минута в жизни Улли была, когда он пришел домой с письмом, в котором учитель Зайферт сообщал его отцу, что предлагает кандидатуру Улли для продолжения учебы в средней школе. Отец распечатал письмо, прочитал и сказал:

— Не может быть и речи.

Улли чуть не задохнулся. Рыдая, выскочил он из дому, слезы застилали ему глаза. Он очнулся в закутке над стойлом для коз, среди старой рухляди и мышиных нор. Он слышал собственное всхлипывание, слышал, как его звали ужинать, но не шелохнулся. Его перестали звать, на улице стемнело. Хоть и всхлипывая,

он почувствовал сладкое утешение в том, что все его звали: Освальд, обе сестры, мать и даже отец. Однако голоса звучали все реже и реже и в конце концов совсем стихли, и уже начало темнеть, тут он понял, что сейчас наступит момент, когда ситуация резко изменится, когда уже никто не испытает облегчения, если он появится в дверях, и никто не попытается его утешить, а, наоборот, все уставятся на него зло и сердито за то, что он нагнал на них страху, и отец вскочит и сделает то, что делает всегда, когда не знает, как выйти из положения, — выпорет его.

Улли хорошо знал, что это значит, и снова и снова, с какой-то новой ожесточенностью, пронизывающей все его существо, представлял себе, как этот маленький человек, прихрамывающий на одну ногу, со сломанным носом, обрушивался на них на всех: на сестер, на Освальда, на мать. Он снова и снова представлял себе, как отец расстегивает ремень и выдергивает его из брюк.

Улли остался в сарае. Поздно ночью он услышал голоса спорящих — это были родители. Услышал, как мать вдруг крикнула, но потом снова заговорила негромко, упрямо, настойчиво. А потом наступила тишина. Улли уснул, но вскоре проснулся, дрожа от холода. Он тихонько прокрался вниз, осторожно, миллиметр за миллиметром, опустил ручку входной двери, потом тихо закрыл дверь за собой, прокрался по коридору к лестнице, ведущей в спальню. И вдруг, когда он проходил мимо раскрытой двери в кухню, мать позвала его. Она сидела в темноте возле плиты, в которой чуть теплился огонь. Она произнесла его имя споим низким гортанным голосом, каким обращалась к нему в минуты нежности. На миг он замер — и бросился к ее ногам, зарылся лицом в ее юбки.

— Ну-ну, все хорошо, — сказала она. — Все хорошо.

Мать отстояла его просьбу, однако средняя школа, когда он выдержал экзамены, не доставила ему радости. На него, как на мальчишку «с горы», поглядывали косо, настороженно, частенько даже с обидной снисходительностью, в том числе и учителя. К этому он привык. Но было еще что-то, чего он никак не мог взять в толк, что-то неуловимое, и выражалось оно в какой-то особой сдержанности учителей, чему он не находил объяснения. Казалось, они знают что-то о его родителях, и в первую очередь об отце, чего он не знал.

Учитель Зайферт в свое время тоже как-то странно сообщил ему, что рекомендует его в среднюю школу. Он дорого дал бы за то, сказал тогда учитель Зайферт, чтобы увидеть лицо его папаши в момент прочтения этого письма. Улли испытывал удушающее отвращение всякий раз, когда видел вечно мокрые, припухшие губы учителя, но в тот момент ему хотелось его обнять. Лишь впоследствии ему припомнилось злорадство на лице учителя Зайферта и эта фраза. Очевидно, предлагая кандидатуру Улли для средней школы, учитель Зайферт хотел оставить в дураках его отца. Что ему вроде бы и удалось, потому что отец тут же начал тогда кричать, что не позволит нацистам испоганить его сына. Улли было всего десять лет, и он не знал, что означает слово «нацисты». Тем более не укладывалось у него в голове, как это можно испоганить ребенка в средней школе.

Примерно в одно и то же время все его школьные товарищи получили письма, в которых родителям предписывалось записать детей в юношеские фашистские организации, мальчиков — в юнгфольк, девочек — в юнгмэдхеншар. Все получили такие письма, кроме родителей Улли.

Всем должны были выдать коричневые рубашки, портупеи, галстуки, широкие ремни и туристские ножи. Всем, кроме него. Его учителя хотели, чтобы он учился в средней школе, а отец — нет, но они не хотели видеть его членом юнгфолька, зато мать хотела, чтобы его в эту организацию приняли. И она настояла на своем. Ее сын должен расти, как все другие дети.

Эрнст Майер, тогда еще фенляйнфюрер, принял его с насмешкой. Он был сыном местного нацистского уполномоченного среди крестьян. Между Верхней деревней и Нижней, между крестьянами и рабочими издавна существовала вражда. Но в голосе Эрнста Майера угадывалось и еще что-то, что выходило далеко за пределы этой вражды и имело прямое отношение к родителям Улли, в первую очередь к его отцу, что-то издевательски-насмешливое, означавшее для его отца поражение. Поражение, пережитое им, судя по всему, давно, по и теперь еще воспринимаемое с удовлетворением. Тут было что-то, о чем знали все, кроме него, Улли. Но он не знал, как до всего этого докопаться.

Средняя школа не принесла ему радости. Он читал под партой, не готовил уроков, был источником постоянного беспокойства. Потом вдруг активно начинал тянуть руку, хотел, чтобы его вызвали, жаловался, что учителя не обращают на него внимания, и все это с такой наглостью, что учителя выходили из себя. Стало быть, он хочет добросовестно учиться, вместе с классом? Он ухмылялся. Стало быть, он не хочет учиться? Он ухмылялся. Получал подзатыльник. И снова ухмылялся. Стало быть, он не хочет учиться? Он ухмылялся. Снова получал подзатыльник. И снова ухмылялся.

Он больше не боялся побоев. Теперь он мог совершенно спокойно наблюдать за тем, как отец расстегивает ремень и выдергивает его из брюк. Он и после этого ухмылялся. Он рос, и достаточно было одного косого взгляда кого-нибудь из ровесников или соучеников, как он тут же пускал в ход кулаки. Он наносил удары быстро и всегда в полную силу. Когда приходили мамаши пожаловаться на разбитые носы или синяки под глазами у своих сыночков, Мундт вызывал его в учительскую, а отец тащил после этого в дровяной сарай позади дома, но он и тогда ухмылялся. Все уже давно сошлись на том, что именно он всегда первый затевает драку. Но для него никакого значения не имело, что к нему относятся несправедливо.

Мальчишки пытались объединиться против него. У него не было больше друзей. Тот факт, что ему наплевать было на их численное превосходство, ставил его врагов в тупик. Даже с теми, кто был значительно старше и крупнее его, он лез в драку без колебаний. Сила его была в том, и этого никто не учитывал, что он наносил удар первым, и сразу же. Особенно раздражали его толстые и наглые дети богатых крестьян. И, даже если ему самому доставалось изрядно, он слизывал кровь с губ и снова кидался в бой. Временами у них было такое чувство, что он скорее позволит убить себя, нежели сдастся.

Никто не знал, чего на самом деле он добивается. И сам он тоже. Закурив ту самую сигарету, пока штаммфюрер Майер разглагольствовал о новом чудодейственном оружии фюрера, он не знал, что хочет этим доказать. Это была его последняя сигарета, и он знал лишь, что это сознательный вызов. Он вытянул ноги, сделал глубокую затяжку и взглянул сыну богатого крестьянина Майера в глаза. А когда встал Георг и предложил проголосовать, он был ошеломлен, но, несмотря на это, сам еще не понимая до конца, что произошло, отшвырнул сигарету. Он уставился в затылок этого парнишки, которого до сих пор даже не замечал, но который заставил его погасить сигарету. И в то же время именно благодаря ему Майер, эта жирная задница, стоял перед ними поджавши хвост. Вот почему, когда Георг неожиданно обернулся, Улли сразу ответил ему понимающей улыбкой.