Час ноль
Шрифт:
Странно, но Кранц совсем не рассердился, когда он сказал, что не мешало бы ему самому наконец научиться водить мотоцикл.
— Только покажи мне, как это делается, — попросил Кранц.
И Улли, сам сев на заднее сиденье, учил Кранца, как водить мотоцикл. Он объяснял ему, что такое сцепление, переключатель скоростей, газ и тормоза, и едва не свалился, когда Кранц резко рванул с места. Он кричал ему свои указания через плечо, ругался и смеялся одновременно, он весь взмок от страха, потому что Кранц несся как угорелый, прогрохотал по Вокзальной улице, развернулся перед вокзалом так, что коляска приподнялась, снова помчался по Вокзальной улице обратно, прогромыхал по Хлебному переулку, а потом вверх, на Школьную горку, и при этом еще вовсю
— А теперь я отвезу тебя домой!
Когда Улли сказал Кранцу, что тот должен в конце концов сам научиться водить мотоцикл, сказал задиристо и в то же время запинаясь, передвигая кончиком ботинка, подталкивая то в одну, то в другую сторону камешек на дороге, он не видел — ведь смотрел-то на камешек, — что Кранц улыбнулся.
Если банда не охотилась, то парни собирались в заброшенной каменоломне на горе над деревней. Грубо сколоченную дощатую хижину, сохранившуюся там, они на скорую руку привели в порядок. Но чаще сидели под открытым небом вокруг костра. Боярышник, росший по склонам каменоломни, служил им прикрытием. Попасть в каменоломню можно было лишь через узкий проход, который легко просматривался. Они были рады, что снова вместе. О том, что произошло, они не говорили. Зато говорили о новых словах, которые только что появились, и о тех людях, кто их употреблял. Демократия. Демократы.
Они смеялись. Уж они-то знали этих демократов. Смех приносил облегчение. Куда вдруг разом подевались все добропорядочные немцы? И что такое вообще — добропорядочный немец?
— Нагель, — сказал Улли.
Шарфюрер Нагель командовал подразделением эсэсовцев, которое до последнего дня стояло в деревне.
Если парни не говорили о том, что произошло, то уж тем более не говорили они о тех восьмерых, кто снабдил их оружием и боеприпасами, научил пользоваться всем этим, дал им возможность впервые почувствовать себя мужчинами, создал из них настоящее боевое подразделение, о тех восьмерых, которыми все они безгранично восхищались и которые так их разочаровали — герои, в самый ответственный момент внезапно давшие тягу.
Подростки сидели, уставившись на пламя костра.
— Во всяком случае, он со своими людьми не смылся, — сказал Улли. — Хотя бы не сразу. Он был еще здесь, когда американцы вошли в деревню. Ему нужно было кое-что уладить. Но совсем не то, что мы думаем.
В один из тогдашних дней четверо из них сидели в доме мельника, на кухне. Когда ефрейтор Альбин Круг, бывший студент теологии, возвратился на своих костылях с послеобеденной прогулки, мельник отвел его в сторону.
— Они хотят взорвать мост, — сказал мельник. — Вы должны с ними поговорить.
Ефрейтор пошел в кухню, однако вместо того, чтобы говорить с эсэсовцами, прошел дальше в свою комнату. Мельник, которому было уже за шестьдесят, вместе с женой проследовал за ним. Круг уселся. Через окно своей каморки он смотрел на железнодорожный мост, который начинался сразу за домом.
— Тогда дом тоже взлетит на воздух, — сказала жена мельника.
— Путь на Зиммерн уже перекрыт, на Трир тоже, — добавил мельник. — Если они еще и мост взорвут, деревня будет отрезана.
— Вы должны поговорить с шарфюрером, — сказала жена мельника.
— Я видел этого человека, — ответил ефрейтор. — Это бесполезно.
— И все же, — настаивала жена мельника.
— Я попытаюсь, — согласился ефрейтор.
Под вечер он вошел в кухню. Четверо как раз ужинали: шарфюрер, какой-то жилистый вертлявый тип и другой, который то и дело смеялся и явно не отличался умом, а еще мальчишка. Вид у него был измотанный. Он смотрел только в тарелку.
Должно быть, и я когда-то так выглядел,
Когда он заговорил с шарфюрером о взрыве, тот только рассмеялся и отмахнулся. Это вообще не его дело. Ефрейтор ушел в свою комнату.
Альбин Круг до сих пор не мог объяснить, как он попал на эту мельницу. Потому что не мог объяснить, как он оказался в том поезде, который с четырехчасовым опозданием ясной морозной ночью в январе сорок пятого отошел от трирского перрона. Как бы то ни было, именно в этом поезде обнаружил его Йоханнес Брюкер, мельник, застал его в нетопленом, освещенном только слабым лунным светом купе, когда брал в Трире этот поезд приступом, держа в руках два небольших, но, очевидно, весьма увесистых пакета. Выяснилось, что ефрейтор ехал из Кёльна, десять минут он постоял в Эренфельде перед горой развалин, под которой, как заверило его несколько прохожих, лежали его родители. Потом снова вернулся на Главный вокзал и сел в первый же отходящий поезд. Прошло довольно много времени, прежде чем Йоханнес Брюкер сумел выжать из него хоть эту скупую информацию, а когда наконец через четыре часа (на два часа позже обычного) поезд прибыл в деревню, Брюкер прихватил вместе со своими двумя увесистыми пакетами еще и ефрейтора — тот впал в беспамятство и бредил, — погрузив все на повозку, с которой жена встречала его на вокзале. Брюкеру удалось достать в Золингене запасные части для своей мельницы.
Дома они уложили ефрейтора в постель, а на следующее утро вызвали доктора Вайдена. Мельница была расположена в стороне от деревни, в глубокой и узкой долине, поросшей лесом. В Арденнах провалилось последнее германское наступление. Третья армия генерала Паттона готовилась прорваться к Мозелю.
Почти весь январь ефрейтор проспал. Жар постепенно спадал, и в начале февраля он уже делал первые попытки вставать. В хорошие дни в вечерние часы он карабкался на костылях по лесной тропинке, от мельницы вверх, туда, где с высоты открывалась ему на западе узкая долина, а на востоке — длинный и невысокий горный кряж, за которым можно было различить несколько домов деревни и шпиль церковной колокольни. Он наблюдал за американскими истребителями-бомбардировщиками, видел, как они кружили над деревней, пикировали, снова набирали высоту и снова пикировали. Позднее ему удавалось подниматься еще выше, до сосен, росших по склону над долиной, отсюда он просматривал все пространство между обоими тянущимися с северо-запада на юго-восток горными кряжами, поросшими темным лесом. Холмистая долина между ними была белой от снега. Неделями один и тот же безыскусный пейзаж. И вдруг, как открытие, серебристая, поросшая мхом дубовая кора, трепещущий на ветру сухой листок, а то следы разных птиц на снегу, светящиеся по краям голубоватым светом.
В облачные дни, когда для штурмовиков была плохая видимость, он отправлялся вместе с мельником на повозке в деревню к врачу. Мокрый, раскисший снег, развалины, дохлые животные со вздутыми животами, колонны оборванных и голодных, насильственно угнанных рабочих. Школу переоборудовали в перевязочный пункт.
Поговорив с шарфюрером, ефрейтор Круг ушел в свою комнату. Мельник и его жена бросились за ним.
— Они легли спать, — сказала жена мельника.
— Они сделают это рано утром, — сказал ефрейтор. — Мы ведь услышим, как они встанут. И если он сделает все по правилам, с домом ничего не случится. Лучше всего раскрыть окна. Это единственное, что мы можем предпринять.
Мельник и его жена решили всю ночь не смыкать глаз. Ефрейтор лег спать. На рассвете его разбудила жена мельника. Те четверо исчезли. Мельник с женой и ефрейтор позавтракали на кухне. Потом подождали.
— Вот, — сказал ефрейтор.
В зарослях кустарника над мельницей началось какое-то движение. Солдаты в оливково-коричневой форме спускались вниз по склону. Ефрейтор ушел в свою комнату. Он размотал бинты. Полагаться только на документы и на свой плохой английский он не хотел. Они носом должны почуять, что с ним.