Час ноль

Фукс Герд

Ведь Хаупт ни разу не принял от Уорберга хоть что-нибудь достойное упоминания. И даже самому Уорбергу было трудно примириться с таким. Этот kraut не хотел ни сигарет «Лаки страйк», ни мясных консервов, ни кока-колы, ни жевательной резинки, ни консервированных бобов; этот kraut не хотел ни свидетельства о незапятнанном прошлом, никаких документов, которые бы подтверждали, что он не принадлежал к активным нацистам, или оправдывали бы его; этот kraut не хотел никакой должности, он не пытался доказывать, что и раньше всегда был против нацистов; этот kraut не подлизывался — так чего же он тогда добивался в конце концов?

Мастер Кип всегда досадовал на Хаупта за то,

что тот не наблюдал за его работой. Хаупт принадлежал к числу тех клиентов, что плюхаются в кресло, сразу же утыкаются в газету и поднимают глаза только тогда, когда с них уже стягивают салфетку. Тех клиентов, что не всегда даже удостаивают взглядом свой затылок, демонстрируемый им в маленьком зеркальце. Манера, как находил Кип, глубоко для него оскорбительная.

Но в тот вечер Хаупт не потянулся к газете. Он рассматривал себя в зеркале. Изучал свое лицо. Несмотря на боль, вертел головой, пытаясь увидеть себя в профиль, и Кипу несколько раз приходилось возвращать его голову в нужное положение. Со все возрастающим интересом Хаупт наблюдал за процедурой стрижки.

— Пожалуйста, не так коротко, — сказал он. Чуть позже еще раз повторил: — Не так коротко. — И в заключение уточнил: — Мы ведь уже не в армии.

— Ну, глядя на вас, этого не скажешь, — язвительно отпарировал Кип и развязал салфетку, так что Хаупт предстал перед ним в своих солдатских шмотках. — Следующий, пожалуйста! — крикнул Кип, подметая пол.

И тогда Хаупту пришла в голову мысль. Точнее, начатки важной мысли. Более важные соображения оттеснили зародившуюся мысль на второй план, но она продолжала жить. Ханна уловила эту мысль тотчас. Более важные соображения, оттеснившие ее, дали вдруг трещину, они понемногу сдвигались в сторону, трещина все расширялась, Ханна помогала этому процессу осторожно, затаив дыхание, и вот наконец она родилась, выросла, раскрылась — эта новая, важная мысль.

— Но ведь все так просто! — воскликнула Ханна. — Я давно об этом говорю.

Она вдруг поняла, почему в определенные минуты хотелось погладить его по густым черным вихрам.

— Завтра же пойдем к портному, — предложила она. — Я одолжу тебе на время мой толстый свитер. Это замечательная мысль. Просто великолепная. Дай мне твои карточки на одежду, и я достану тебе сорочку. А галстук сошью сама, глаза от изумления вытаращишь.

Вот так и получилось, что Хаупт превратился в штатского, во владельца костюма кофейно-коричневого цвета, который привел в полный восторг не только всю учительскую и учеников, но заставлял даже Ханну, когда они были на улице, время от времени искоса поглядывать на него. Она находила, что Хаупт хорошо выглядит в костюме. И этот костюм был на Хаупте, когда однажды они встретились с Кранцем.

— Вон идет твой Кранц, — весело сказал Хаупт.

Ханна непроизвольно взяла его за руку.

— Не познакомишь ли ты нас? — спросил Хаупт и так решительно направился к Кранцу, что уклониться было уже невозможно.

— Я давно хотел с вами познакомиться, — сказал Хаупт и представился. Показав на Ханну, он добавил: — Вы ведь уже знакомы. Прежде всего хотел бы поблагодарить вас за рояль.

Говорил Хаупт быстро и возбужденно. Но вдруг взглянул в темное, жесткое лицо Кранца. И смутился.

— Надеюсь, рояль вам пригодился, — ответил Кранц с улыбкой.

— Ну конечно, — подтвердил Хаупт. — Я даже пригласил настройщика.

Это было в воскресенье, в теплый сентябрьский вечер. Ханна переводила глаза с одного на другого.

— Ну что, пошли? — сказал Хаупт.

Они попрощались с Кранцем. Какое-то время оба шли молча. Ханна искоса взглянула на

него.

— Не очень-то вы были разговорчивы, — сказала она.

— Странный он человек, — ответил Хаупт.

Хаупт поехал в Трир в общество Красного Креста и подал заявку на розыск отца. Вахмистру Вайсу он доложил, что его отец пропал без вести.

— В последний раз его видели пятнадцатого апреля сорок пятого года, — сказал Хаупт. — Вместе с доктором Вайденом и господином Мундтом.

Вайс поднял глаза от формуляра, который заполнял.

— И что же они говорят?

— Они говорят, что это ошибка.

— А кто его видел?

— Улли Шнайдер.

Вахмистр Вайс продолжал писать. Такого свидетеля, судя по всему, он не склонен был удостоить даже кивком.

— Насколько мне известно, архив был украден в новогоднюю ночь сорок четвертого года?

Вайс отложил перо.

— А какое это имеет отношение к вашему делу?

Хаупт изумленно посмотрел на него.

— Но ведь я этого вовсе не утверждаю.

— Вот здесь, подпишитесь.

— А насколько вам удалось продвинуться в розысках архива? — спросил Хаупт.

— В этом архиве могли быть заинтересованы многие, — ответил вахмистр Вайс.

— И многие могут быть заинтересованы в том, чтобы он так и не нашелся, — рассеянно произнес Хаупт.

— У вас есть что-нибудь еще?

Хаупт поднял глаза.

— Да нет. Пока все.

VI

— Мы выпускаем продукцию, — сказал тогда Кранц.

Сказано было громко, однако не совсем точно. Ведь, по существу, у них была не фабрика, а всего лишь крупная столярная мастерская, и, за исключением строгального станка, двух дисковых пил и одной ленточной, они располагали только тем инструментом, который захватили из дома, — своим собственным. Но как бы то ни было, кое-что они производили: оконные рамы, двери, столы, самую простую мебель. Спрос был огромный, особенно на оконные рамы. Они работали в тесном контакте с жилищной комиссией. Шорш Эдер выписывал ордера — в зависимости от степени срочности. Они стали необходимы деревне, им выделили электроэнергию и воду, а за готовую продукцию еще и платили деньгами. Небольшую часть они, правда, обменивали на картофель, сало, муку. Договариваться с крестьянами о цене они поручили Молю. Но когда тот во второй раз отдал оконную раму всего лишь за полмешка картошки, они передали это задание Юпхену Зоссонгу.

— Они способны на все, — растерянно сказал Эрвин Моль, когда его в очередной раз надул какой-то крестьянин.

Зато Юпхен Зоссонг, напротив, отличался полной бесчувственностью. Родом он был с выселок, так назывались четыре или пять лесных деревушек в шести километрах юго-западнее деревни. Это был маленький человечек с кривыми ногами, черными волосами и перекошенным лицом. Когда крестьяне начинали возмущенно выкрикивать что-то насчет всякой сволочи и набежавшего сброда и что скоро их порядкам конец, Юпхен только смеялся и спокойно набавлял цену. У людей с выселок веками не было собственной земли, они были словно вне закона, работали поденщиками, которых нанимали на неделю-другую, лишь в последние десятилетия им удалось отвоевать несколько гектаров тощей пашни да никудышных лугов. Юпхен Зоссонг хорошо знал крестьян, и те хорошо его знали. Они не забыли, откуда он перебрался к ним, хотя вот уже десять лет, как он женился на девушке из Верхней деревни. Впрочем, люди «с горы» были для крестьян ничуть не лучше, чем с выселок. Но на этот раз, в виде исключения, эти оборванцы были на волне и могли диктовать им условия.