Час ноль

Фукс Герд

Это и в самом деле оправдало себя. Даже слово demobilized [32] удачно пришло ему на ум. Было слышно, как во дворе причитал мельник:

— Мост. Мост. Бум. Бум.

Постепенно все стихло. Жена мельника закрыла окна.

— Они перерезали шпур, — крикнула она через окно в кухню. В этот миг все и случилось. Мост взлетел на воздух. А потом еще мост чуть подальше, в долине. Но дом стоял, хотя почти все стекла были выбиты и половину крыши снесло.

Стоя во дворе, они разглядывали, что осталось от моста. Обломки уже начали запруживать воду в речке. Тут по лесной тропинке к ним поднялся, ухмыляясь, шарфюрер. Он прошел мимо них, вошел в сарай, вывел оттуда велосипед, вскочил на него и уехал.

32

Демобилизован (англ.).

И

тогда Альбин Круг расхохотался. Ведь на руле шарфюрерова велосипеда висел окорок. Альбин Круг буквально корчился от смеха. Этот окорок на руле показался ему вдруг невыносимо смешным.

— Вы немедленно оставите мой дом, — заявил мельник, у которого от обиды дрожали щеки, и это тоже показалось Альбину Кругу, бывшему студенту теологии, достаточно смешным.

Так что, когда часа два спустя мельник отправился с первым возом муки в деревню, на мешках, держа рядом рюкзак и костыли, сидел бывший студент теологии Круг. Было по-летнему тепло, первый по-настоящему солнечный день за долгое время.

Кстати, свой отказ вступить в любые переговоры о судьбе моста шарфюрер аргументировал следующим образом: в Восточной Пруссии, откуда сам он был родом, уже стояли русские. Потому здесь тоже не должно ничего сохраниться. Такова логика. И речь теперь может идти только о том, чтобы погибнуть с достоинством.

Они молча уставились на огонь. Потом Фредди сказал, что уже поздно и ему пора домой. Он ушел, не спросив разрешения. Вскоре после него точно так же ушел Герман. Улли и Георг загасили костер, потом и они отправились по домам.

Не так-то просто было им собраться. Поначалу они избегали друг друга, но и это было совсем не просто. Когда Улли увидел Фредди в первый раз, он охотней всего повернул бы назад. Он знал, что Фредди выписали из больницы, но, когда увидел его с другими ребятами возле «Почтового двора», почувствовал вдруг, как у него подгибаются колени. Однако повернуть назад было уже невозможно.

— Привет, Фредди.

Подбородок у Фредди задрожал.

— Убирайся! — пробормотал он.

Никто не посмел шевельнуться. Рядом с Улли стоял Освальд, его одиннадцатилетний брат. Но, вместо того чтобы набить рожу этому недотепе, чего, естественно, ожидал Освальд от старшего брата, Улли сделал что-то, чего Освальд совсем уж не понял.

— Мне надо поговорить с тобой, Фредди, — сказал Улли.

— Убирайся, — повторил Фредди.

И Улли ушел. Освальд не поверил своим глазам. Его брат проглотил такое.

— Трус, — бросил Освальд.

Но Улли продолжал идти, словно ничего не слыша.

— Заячья душонка! — крикнул Освальд. Слезы потекли по его щекам. Он нагнулся, поискал камень.

— Хвастун!

И снова молчание в ответ.

К тому же Улли не увертывался, и Освальду пришлось нарочно промазать.

Дома Улли, не оглядываясь, сразу поднялся в свой тайник. Прежде довольно часто случалось, что через слуховое окошко кое-что падало на его матрац: кусочек шоколада, яблоко, сигарета. Иногда Освальд сидел под лестницей и играл на губной гармонике. Но с того дня он перестал приходить к брату.

Что собирался Улли сказать Фредди? Если бы его спросили, он бы и сам не знал, что ответить. Чувствовал только, что так это не должно кончиться, и, поскольку Георг исчез, он должен был взять на себя эту задачу, какой бы тяжелой она ни была.

Мать Германа попросту хотела выставить Улли вон.

— Начинаешь все снова, да? — заорала она.

— Да не о том совсем речь, — сказал тогда Герман, упрямый, неразговорчивый парень, и потянул Улли через кухню во двор, где они могли спокойно поговорить.

Поначалу они встречались втроем, позже к ним присоединился Георг. Они чувствовали, что как-то связаны друг с другом, и хорошо понимали, кто с ними не связан.

Упоминание о шарфюрере глубоко потрясло ребят, и потрясение это усиливалось по мере того, как Улли рассказывал. Все сразу поняли, что рассказывает

он эту историю не случайно, что он хочет этим что-то сказать. Он был самым высоким среди них и самым старшим, все ощущали какое-то несоответствие в том, что Георг, а не он был их вожаком. Заняться браконьерством — эта идея принадлежала Улли. Идея, которая сразу направила действия их группы, их знание окружающих лесов, умение владеть оружием в практическое русло, и не в последнюю очередь — на добычу еды. Правда, идея почти не была связана с военным делом.

И хотя Улли не трепался, они все замечали, что, как шофер Кранца, он узнавал о таких делах, о которых они не имели ни малейшего представления. Улли, правда, делал вид, будто не прислушивается, когда Кранц разговаривал с упрямыми крестьянами, с заваленными работой ремесленниками, с истеричными беженцами. Он стоял рядом, делая вид, будто он всего лишь шофер. Но конечно же, слышал каждое слово. Пока он возил Кранца, только один человек, кроме Кранца, знал так же хорошо все, что происходит в деревне, и этот человек был он. С Кранцем Улли тоже держался так, словно он всего лишь шофер. Однако замечал, как на этого человека выплескивались враждебность и раболепство, презрение и подлинная любовь. Он видел, как Кранц борется против недоверия, против отчаяния. Видел, как Кранц уставал, и иной раз увозил его далеко за деревню, на прогулку, они ложились в траву на солнце у лесной тропинки, и частенько Улли, взглянув на Кранца, обнаруживал, что тот спит.

Когда наступили первые осенние заморозки, Улли покинул свое убежище и снова поселился в каморке, в которой жил с Освальдом. И с отцом он снова разговаривал, правда только о самом необходимом: о заготовке кормов для коз, кроликов и кур, об осенних работах в саду, о заготовке дров, сборе малины, ежевики, буковых орешков, о сборе остающихся на поле колосков, а также о том, как втихую своровать картофель с поля. Отец со своей стороны тоже отказался от всяких принципиальных высказываний по его адресу — сдержанность, которую ему мог посоветовать только Кранц. Это было на него похоже.

В первые педели после прихода американцев была в деревне девушка, из беженцев, лет четырнадцати, которая обнаруживала способность всегда появляться там, где находился Улли, способность эта со временем, однако, пошла на убыль, по мере того как снова начала собираться их группа. Для группы девушек не существовало.

Но Улли в те дни часто заглядывал к Ханне, и это была единственная тайна, которую он не доверил Георгу. И Ханна, хотя они не договаривались, тоже молчала. Жила Ханна через два дома от Улли, и как-то раз она попросила его помочь распилить дрова. Дело в том, что за большую часть ее карточек на табак она уговорила дедушку Курца заглянуть к ней с мотопилой. Это было весьма древнее шасси от автомобиля на резиновых колесах с дизелем по меньшей мере такого же возраста, как шасси, — в зависимости от нужды он мог приводить в движение либо сам рыдван, либо посредством приводных ремней установленную сзади дисковую пилу. Улли складывал поленья в опрокидыватель, а дедушка Курц заталкивал их в пилу. Ханна подхватывала отпиленный кругляк из опрокидывателя, отбрасывала в сторону. Когда дедушка Курц отгромыхал наконец восвояси на своем драндулете и боль в ушах немного спала, Улли притащил на тачке колоду и топор, и Ханне удалось уговорить его кончить работу, подняться к ней наверх и вымыть руки, лишь когда совсем стемнело. Но Лени настояла еще на том, чтобы сыграть с ним несколько партий в «не горячись!», идея совсем не плохая, ведь до сих пор Улли не произнес почти ни слова, а теперь немного оживился — по крайней мере с Лени — и даже, случалось, посмеивался. Когда Лени пришло время ложиться спать, он резко поднялся и вышел. Однако вечером следующего дня Ханна, возвратившись домой, снова застала его возле колоды. Очевидно, он решил переколоть все пять кубометров дров, выделенных общиной. На этот раз, прежде чем позвать его и Лени наверх, она нажарила целую сковороду картошки. Так продолжалось несколько дней. Она попросила его присматривать за Лени, во всяком случае проследить, чтобы она в семь была дома, как они договаривались.