Белый ферзь
Шрифт:
Дали.
Накорябал: «Женщ не я». Помер.
Такие дела.
Сыскари помудрили, пришли к выводу: «женщ» — это Сусанна Сван, которая как приехала в Питер, так и уехала в свой Ашдод, обсмотрев и одобрив тоболинскую квартиру как перевалочную базу; а все шишки теперь на Тоболина, а он — «не я». Паршиво.
То паршиво, что воровской квартет успел сделать ноги за кордон, сообразив: хозяин перевалочной базы не отвечает на телефонные звонки отнюдь не потому, что ленив и нелюбопытен.
И получилось:
Тоболин — не я; четверка непосредственных исполнителей — не я; а уж Вадик Сван и его женщ вовсе — не я.
Опергруппа, отрабатывающая «израильский след», даже
Тамошняя полиция дозрела до самостоятельного расследования, а участие нашей опергруппы ограничивалось составлением вопросов подозреваемым и передачей их, вопросов, тамошней полиции.
Все шестеро, то есть Вадик и Сусанна Сван плюс Агони-Бялый, Емельянов, Калошный, Погуда, были взяты под стражу, но… вскоре освобождены. Официально разъяснено: «В Израиле, в отличие от России, не принято подозреваемых держать под стражей до суда. Столь суровая мера избирается только по отношению к лицам, совершившим тяжкое преступление. К террористам, например. К убийцам… Задержанные по делу о хищении освобождены под залог».
Что-что, а сумма залога — тьфу для всех шестерых, какова бы она ни была. Достать их из страны, давшей им гражданство, и привлечь их по законам страны, чьего гражданства они лишены, — мягко говоря, проблематично.
Зато Кублановский будет отдуваться за всех. И не из-за того, что, во-от, нашли козла отпущения. Козел-то он козел, но не безвинный агнец. Адвокат Кублановского Карл Рунге намекает на могущественные силы, в интересах которых запрятать генерала-Фиму поглубже и на подольше («Кублановский, безусловно, носитель уникальной, интереснейшей информации… Накануне ареста Кублановскому звонили неизвестные и угрожали: „Нам стало тесно в одном городе! Убирайся в Канаду!“ Кублановский — человек состоятельный и не может иметь отношения к банальной краже…»), но на то Карл Рунге и адвокат.
На самом деле никакой политической подоплеки нет, речь о тривиальной уголовщине. Усиленно распространяется версия: воры предложили генералу-Фиме ПОСМОТРЕТЬ, что у них есть, — не заинтересуется ли новый русский коллекцией раритетов, не купит ли? Разумеется, Кублановский представления не имел, откуда у них эта… коллекция, послал шофера — так… из любопытства… — и вдруг его хватают, бросают за решетку, напраслину возводят, и-иэх!
Чушь! Ибо в любой уголовщине, когда действует группа, роли распределены. Наводчик — исполнитель — заказчик.
Наводчики, понятно, чета Сванов.
Исполнители, понятно, четверка новообращенных израильтян с местным косвенным Тоболиным на подхвате.
А заказчик? Мыслимо ли: воры, обчистив библиотеку, озадачились, мол, и куда все это теперь девать, кому бы сдыхать по более-менее хорошей цене, а не связаться ли нам с генералом-Фимой, у него, по слухам, денег много, авось польстится!
Так что отдуваться генералу-Фиме предстоит именно по уголовщине, без мученического венка политзека.
Пресс-секретарь Кублановского пытается сотворить из своего босса трагическую фигуру, брошенную друзьями в трудную минуту: «Раньше те, кому Фима помогал, ходили вокруг него кругами, ждали часами, добиваясь встречи. Они нуждались в нем. Теперь им не дозвониться. Одному звонишь и слышишь, что он… в туалете. Другой отвечает в трубку: „Вы что, не видите, я сейчас говорю по другому телефону!“ И это друзья…»
Трагической фигуры не получается.
Какой помощи Кублановскому добивается пресс-секретарь от неверных друзей?!
Побег уголовнику устроить?
Или на прокурора надавить, пригрозив несчастным случаем?
Или
Стоила бы овчинка из этого козла выделки…
Тот же пресс-секретарь возвышает босса в качестве изощренного политика: «Фима пользовался неограниченным влиянием. Он гениально видит каким-то „третьим глазом“ психологию нашего нарождающегося чиновничества. С одной стороны, это жажда быстрого успеха, с другой — постоянное опасение за что-то, а с третьей — стремление кичиться своим величием. И вот он, как бы используя непрофессионализм одних, бездеятельность других, показывая свою приобщенность различным структурам, сумел их всех завязать в какие-то связи и стать незаменимым для всех».
Незаменимых, как известно, у нас нет. Кублановский посиживает в камере, а острого чувства острой утраты у нарождающегося чиновничества почему-то не ощущается. Что же касается гениального «третьего глаза», то отнюдь не требуется глубинный психоанализ, достаточно двумя глазами посмотреть в зеркало: сам такой! Жажда быстрого успеха, постоянное опасение за что-то, стремление кичиться своим величием. Из грязи в князи. Пустышка.
Потому и аргумент: «Ну на кой ТАКОМУ ЧЕЛОВЕКУ ввязываться в сомнительную сделку на 300–400 миллионов долларов за краденые рукописи?!» — это отнюдь не аргумент. Ибо напрашивается контраргумент: «Именно ТАКОМУ ЧЕЛОВЕКУ и ввязываться!» Тесная связь с высшими эшелонами власти (дружба?) декларировалась самим генералом-Фимой и его ближайшими пристебаями. Близкое приятельство с владельцем средств массовой информации Борисом Осинским — тоже. Что-то ни одно СМИ, подвластное Осинскому, не подало голос в защиту оболганного уникума от политики… Может, журналистская братия подавлена величием генерала-Фимы?
«Если журналист интересуется, пишет, что нам мешает пригласить его, к примеру, на дачу, угостить обедом? Или если он хочет пострелять на полигоне? Поможем, если возникнут проблемы, ну, машина сломалась, например… Разве не может состоятельный господин помочь бедному другу-журналисту? Пусть он пойдет в ресторан или купит себе новые ботинки…» На редкость теплое отношение у генерала-Фимы и его пристебаев к журналистской братии…
Стесненное материальное положение с детства — родился в семье военного, отец умер рано. Отсюда — влечение ко всяким внешним роскошествам, бирюлькам-мигалкам, вертушкам-погремушкам. Дорвался. Отсюда — подкожная опаска, что всё в один не самый прекрасный день кончится. Отсюда — клептомания: я на званом приеме, вокруг сильные мира сего, и я тоже один из них… но ложечку серебряную отчего ж не спиз… («ложечка» на 300–400 миллионов баксов, пригодится, когда вдруг выгонят!).
Сидит в камере — не рыпается. Права не качает. Телефон в камеру — это он перегнул, однако если вежливо попросит и заранее сообщит, кому и зачем приспичило позвонить, то его выводят к трубочке и дают выговориться (заодно пишут и вслушиваются, анализируют) — Кублановский не ботает по фене, выражает мысли простым русским языком, в основном дает отбой тем адвокатским делам, коими собрался было заняться, но вот ведь незадача — самому адвокат нынче требуется. Даже в тюрьме продолжает блефовать, демонстрирует собственную значимость типа: «Передайте его святейшеству, что в ближайшее время я в Ватикан ну никак!» Святейшеству не святейшеству, но, к примеру, заявы: «Адвокатом Япончику я, увы, стать не смогу. Без меня, конечно, ему не выкрутиться. Но положение таково, что придется доверить кому-нибудь другому. Без меня…» — такие заявы были.