Авианосец "Атина"

Коваленко Владимир Эдуардович

«Город» принял сносное решение. Внизу — пылающее марево, словно горят и вода, и небо, и немецкие корабли.

Выглядит страшно, но для немца почти безопасно. Слабым боеголовкам реактивных снарядов не пробить броню.

Первый раунд окончен, гонг. Пора в свой угол.

Глава 14

Выход «Фрунзе»

30 марта 1940

Транспорт-сухогруз «Посейдония».

06.36.

Хорошо же начинается денек Агамемнона Костаса, капитана и владельца «Посейдонии»: опять грязные фонтаны с обоих бортов, опять пороховая вонь. Расчет единственной трехдюймовки наводит

пушку в клубы завесы, словно всерьез собирается воевать с немецкими линкорами. Впрочем, эти действительно могут, особенно их командир. Мальчишка, который так и не доучился в морской академии. Пришел на «обычный частный пароход» — задрал было нос… Пока капитан Костас не объяснил ему с высоты недавно разменянного пятого десятка, что «Посейдония» — не «какой-то там трамп», а лучшее коммерческое судно своего класса в Эгейском и Черном морях, почти новое. Боевое, между прочим. Кто ходил в Одессу, возил русских добровольцев, танки и самолеты — те знают, как воют итальянские бомбы, как выглядит трехмоторная морда самолета-торпедоносца, не боятся катеров и подводных лодок.

Не боятся потому, что в экипаже люди — золото!

«Посейдония» и безоружная нанесла врагу не один удар. Нет, топить подводные лодки ударом форштевня пока не доводилось, как и отгонять торпедные катера струями брандспойтов, но свои четыре тысячи тонн дедвейта судно честно привозило в Салоники — и не раз, и не два.

А теперь на нее поставили пушку.

Тоже совсем непростую.

— Не люблю совсем новое, — вещал Костас, показывая орудие. — Я лично проследил, чтобы нам не подсунули ни старье, ни непроверенную штуковину прямо с конструкторской доски. Гордись, мичман: эту штуку специально для тебя сняли с американского линкора. Трехдюймовое пятидесятикалиберное орудие.

О том, что сняли еще в далеком тридцать втором году и потом оно благополучно лежало, хорошо смазанное, на складе, Агамемнон умолчал. Смотрел, как парень хмурит излишне кустистые для тонкого лица брови. Видимо, припоминает, что разработано орудие еще в прошлую войну.

— Точно такая же пушка, как на тральщиках, — добил вояку капитан. — Только у тебя преимущество: их в океане валяет, куда попадешь? А посмотрел бы ты, как всходит на волну моя рыбка!

Мог бы сказать и — «стабильная артиллерийская платформа». Не первый месяц воюет, разбирается. Мог бы похвастать, что у него самый комплектный инструментальный набор к орудию, даже экструдер — штуковина, которой из ствола достают заклинивший снаряд, в наличии.

Только зачем?

Дельный человек, даже молодой, оценит сам. Как и лишнюю сотню тупорылых «противолодочных» снарядов. Вообще в Штатах многое находится точно по волшебству, стоит лишь произнести слова: «Мальта» и «Греция». В тех случаях, когда американцы не скучнеют и не прячутся за формальностями. Такие — норовят поскорей избавиться, во всем отказать — например, в запасе антифриза к зенитным пулеметам. Фашистам сочувствуют, что ли? Наверное… Таких приходится пугать радиограммами на самый верх: то хватает командира военно-морского района, то приходится добираться до администратора программы ленд-лиза Стеттинниуса.

Щегол-артиллерист знает: иногда требование звучит солидней или правильней, когда его озвучивает человек в офицерской форме. Чего ему знать и не надо, так это того, что у капитана Костаса бывают козыри и повыше. Пока здесь, в Америке, была ее превосходительство министр вооружений, Агамемнон мог бы выйти на нее — а уже через нее и на президента Рузвельта. Разумеется, проблема должна быть соответствующей — например, невыдача антифриза не одному транспорту

греческого торгового флота, а всем.

Откуда капитан сухогруза знает госпожу министра?

Так ведь он не просто капитан. Он капитан и судовладелец, да еще и самосец — соль эгейской волны, хребтина греческого мореплавания. Что такое коммерсант, у которого нет своих кораблей? Спекулянт, торгаш. Что такое даже и судовладелец, который сам не водит свои корабли в море? Плесень береговая, почти ростовщик.

Зато без сословия, которое именуется: «капитаны и судовладельцы», ничего на греческих островах провернуть нельзя. Потому не прошло и недели после переворота и начала войны с итальянцами, как ее «красное» превосходительство сама явилась на Самос, не переломилась. Клио пришла говорить с людьми, от которых зависят поставки морем — и договорилась. Заодно и перезнакомились.

Потом было размагничивание, полигон для пристрелки орудия — и, наконец, пожалуйте под погрузку, в небоскребный Нью-Йорк. Своим ходом, и, конечно, без сопровождения. Американские территориальные воды пока безопасны…

Зато восточная Атлантика — нет!

Сосредоточенные лица артиллеристов, чьи снарядики пока не могут не долететь до врага. Кок, он же один из подносчиков, он же внештатный фотограф «Посейдонии», щелкает своей «лейкой»: добровольческий эсминец подновляет завесу, точно подводит под конвоем очередную черту.

Они красивы, русские «семерки». Двойной излом корпуса, пара тонких труб чуть скошена назад, на носу — две орудийные башни, на корме одна. Похоже на маленький «Фрунзе», нынешний: при Салониках у линейного крейсера была бело-золотая мирная окраска, в Амекрику он шел черно-синим, зато теперь у всей эскадры — средиземноморский дневной камуфляж из белых, светло-лазоревых, ультрамариновых полос. На атлантической волне смотрится, словно морской петух в одной сети с кефалями… Ярко и неуместно. Или — как марлин среди тунцов. Кстати, о тунцах…

Капитан выбрасывает руку как раз вовремя, чтобы перехватить загребущую лапу штурмана. Проглот этакий, чуть главную надежду не сожрал!

— Это не трогай! Это — русские.

— Да где ж они, проклятые…

Агамемнон пожал плечами.

Ответить, где русские, он не может, но и признать, что он, знаток союзников, не понимает, что творится — тоже никак. И правда, где они? На Черном море румынский эсминец едва завидел тяжелые башни крейсера «Каганович» — порскнул прочь, позабыв спустить сигнальные флажки — требование остановиться для досмотра. А в Эгейском «ястребки», раз за разом отбивали от конвоя итальянские самолеты. И тот же «Фрунзе», в Салониках — оказался к месту и вовремя. А что теперь? Где линейный крейсер, где главная защита конвоя? Почему его нет на месте? Почему на конвой падают немецкие снаряды, а капитану Костасу задают неудобные вопросы?

Остается пожимать плечами и объяснять:

— Они появятся вдруг, очень это любят. Обязательно не так, как ждем мы, а, главное, немцы… Да убери руки от немцев!

— Я позицию поправить…

Штурман подтолкнул пару полосок жареного тунца ближе к шеренгам бобов.

Глупо плыть по океану и кормиться только из холодильника. Пойманная рыба — это не только сама рыба, но горячий хлеб с линейного крейсера, и американские консервы с британских эсминцев.

Когда все началось, капитан и штурман собирались, не сходя с мостика, перекусить. Сами не заметили, как блюдо с закуской стало схемой боя. Бобы построились в ордер, изображая транспорты, куски жареной рыбы стали боевыми кораблями, а с ломтя хлеба в воздух поднимаются зернышки сладкой кукурузы и фасолины…