Авианосец "Атина"

Коваленко Владимир Эдуардович

— Речная война у моряков — то же, что горная у сапогов, — говаривал Галлер. — Подвижность, маневр в речной войне решают все. Число стволов глубоко вторично, импровизированные флотилии часто оказываются лучше миноносцев или даже мониторов специальной постройки. Жаль, что реки в береговую оборону забрали…

Сергеев бы не отдал.

Но вопрос ведь не в воспевании гения товарища Сталина, и даже не в воспоминании о способностях его давнего соратника. Значит…

— Там были и вы, — сказал Косыгин.

— Был, — кивнул адмирал. — Разумеется.

… Меня вызвал наморси, тогда это был Беренс. С сердцем у него уже тогда нехорошо бывало… Сидит, китель расстегнут, дышит тяжело… Говорит, мол, на Волгу нужен военспец. Командовать будет сам нарком, он большевик, ему верят безоглядно, все решения — его. Военспец, формально, советуешь, а на деле — командует флотилией. Слава военкому, спецу шишки, вплоть до расстрела. Сергеев просил Щастного, не понимает, что Алексей Михайлович его старше, большевика, австралийского подданного и донецкого машиниста авторитетом в морских делах ни в коей мере не считает и безумно ревнует наркома к славе спасителя флота. Сам Щастный догадывается, что такой ореол для офицера — смерть, Советы побоятся, что растет новый Бонапарт, и в лучшем случае снимут с должности. Он наркому искренне благодарен, дело сделано, сам цел, при должности. Плюс жена, дети… Но еще раз работать темной лошадкой не сможет — запьет, или, упаси Господи, застрелится. Не ангел Алексей Михайлович, а стремление к славе есть нормальное свойство офицера, чего, опять же, товарищ Сергеев не видит. Потому я рекомендую наркому — тебя. Ты молодой, сейчас себя покажешь — пусть

победителем запомнят не тебя, а его — ты в партии, следующая эскадра твоя, будешь разом военкомом и спецом, сейчас на возраст и чины особо не глядят… Моего согласия Беренс не спросил, как я сейчас, Михаил Николаевич, твоего не спрашиваю. Дело требует ширмы — тогда большевика с дореволюционным стажем, сейчас — адмирала. А для дела нужен спец. Тогда — просто военный моряк, сейчас — авианосный командир. Обещаю одно, выиграем — кап-раз тебе выйдет, и оперативное соединение тоже найдется. Тогда все твоё будет, как когда-то стало мое… Ясно?

Куда уж ясней. Косыгин рад не был. Нечему.

— Никогда не любил революционную романтику, — сказал. — Меня, уж простите, натаскивали давить, и в первую очередь не контру, а леваков-революционеров. Хотя правый уклон мы тоже били в охотку. Будь моя воля, я бы ваших Тихонова с Багрицким не то, что в расход, но печатать бы перестал. Не думал, что случится так… по их стихам.

Процитировал — на память:

" Пусть покрыты плесенью

Наши костяки —

То, о чем мы думали,

Ведет штыки…

С нашими замашками

Едут пред полком —

С новым военспецом

Новый военком."

Адмирал повторил, на ходу переделав число лет в финале:

— Пусть другие лаются!

Наши дни легки…

Четверть века разницы

Это пустяки…

Помолчал, добавил:

— Я тоже не ждал, что окажусь в шкуре Федора Алексеевича. Не донецкий машинист, Морской корпус оканчивал, а вот… устарел. И еще — Блока вы тоже к стенке?

Теперь улыбнулся Косыгин.

— Блока — ни в коем случае. Блок — наше всё.