Авианосец "Атина"
Шрифт:
— Речная война у моряков — то же, что горная у сапогов, — говаривал Галлер. — Подвижность, маневр в речной войне решают все. Число стволов глубоко вторично, импровизированные флотилии часто оказываются лучше миноносцев или даже мониторов специальной постройки. Жаль, что реки в береговую оборону забрали…
Но вопрос ведь не в воспевании гения товарища Сталина, и даже не в воспоминании о способностях его давнего соратника. Значит…
— Там были и вы, — сказал Косыгин.
— Был, — кивнул адмирал. — Разумеется.
… Меня вызвал наморси, тогда это был Беренс. С сердцем у него уже тогда нехорошо бывало… Сидит, китель расстегнут, дышит тяжело… Говорит, мол, на Волгу нужен военспец. Командовать будет сам нарком, он большевик, ему верят безоглядно, все решения — его. Военспец, формально, советуешь, а на деле — командует флотилией. Слава военкому, спецу шишки, вплоть до расстрела. Сергеев просил Щастного, не понимает, что Алексей Михайлович его старше, большевика, австралийского подданного и донецкого машиниста авторитетом в морских делах ни в коей мере не считает и безумно ревнует наркома к славе спасителя флота. Сам Щастный догадывается, что такой ореол для офицера — смерть, Советы побоятся, что растет новый Бонапарт, и в лучшем случае снимут с должности. Он наркому искренне благодарен, дело сделано, сам цел, при должности. Плюс жена, дети… Но еще раз работать темной лошадкой не сможет — запьет, или, упаси Господи, застрелится. Не ангел Алексей Михайлович, а стремление к славе есть нормальное свойство офицера, чего, опять же, товарищ Сергеев не видит. Потому я рекомендую наркому — тебя. Ты молодой, сейчас себя покажешь — пусть
Куда уж ясней. Косыгин рад не был. Нечему.
— Никогда не любил революционную романтику, — сказал. — Меня, уж простите, натаскивали давить, и в первую очередь не контру, а леваков-революционеров. Хотя правый уклон мы тоже били в охотку. Будь моя воля, я бы ваших Тихонова с Багрицким не то, что в расход, но печатать бы перестал. Не думал, что случится так… по их стихам.
Процитировал — на память:
" Пусть покрыты плесенью
Наши костяки —
То, о чем мы думали,
Ведет штыки…
С нашими замашками
Едут пред полком —
С новым военспецом
Новый военком."
Адмирал повторил, на ходу переделав число лет в финале:
— Пусть другие лаются!
Наши дни легки…
Четверть века разницы
Это пустяки…
Помолчал, добавил:
— Я тоже не ждал, что окажусь в шкуре Федора Алексеевича. Не донецкий машинист, Морской корпус оканчивал, а вот… устарел. И еще — Блока вы тоже к стенке?
Теперь улыбнулся Косыгин.
— Блока — ни в коем случае. Блок — наше всё.