Авианосец "Атина"
Шрифт:
Что тут сделаешь? Косыгин морщится, но командует:
— Плотик за борт, отметить координаты. Выживем — подберем.
Штурман ставит пометку, но у самолета из породы, которая успела прославиться тем, что не любит тонуть, вдруг задирается крыло. «Брюстер» проваливается в последний вираж — под воду. Летчик не успел открыть фонарь.
Кто-то тащит с головы фуражку, Колокольцев зачем-то уточняет:
— «Семерка».
«Везучая» семерка. В цепкой «старпомовской» памяти вспыхивает имя — и тут же пропадает, затирается боевой статистикой: ударная группа ослабла, пилота заменить некем, и это — дело командира авиагруппы. Косыгин
— Доложить состояние катапульты правого борта.
Катапульта сейчас важней драгоценного самолета, важней человеческой жизни. Если она вышла из строя — способность корабля поднимать самолеты ослаблена на треть. Снизу докладывают:
— Катапульта полностью исправна.
— Хорошо. Продолжайте запуск.
Это важней, чем первая потеря. Исправная катапульта — это подъем самолета каждые две минуты. А чем компенсировать ослабление ударной волны, пусть думает Колокольцев.
Тот вызывает дежурное звено, приказывает присоединиться к группе штурмовиков. Неплохо. И огонь на себя отвлекут, и восемь тяжелых пулеметов вполне помогут давить зенитные автоматы.
Командир корабля уже занят очередным докладом из боевого информационного центра. На этот раз новости хорошие. На уловителе вновь видят отметку «Фрунзе»!
Пять минут назад Косыгин был бы счастлив, сейчас он просто включил хорошие вести в общую картину боя. Флагман идет на выручку, только не точно на перехват немцам, а с вывертом, так, чтобы пройти через конвой. Это, между прочим, и риск столкновения, и риск получить от противника снаряд. Если немцы, несмотря на дымовую завесу, начнут обстреливать конвой по площадям, то вполне могут попасть и по линейному крейсеру.
С другой стороны — а что еще ждать от адмирала? Он любит драку, и драку решительную. Манера известна еще с гражданской… Главное — внезапность, лучшая дистанция удара — пистолетный выстрел. Так, чтобы не промахнуться. Сейчас у «Фрунзе» есть шанс выскочить из дыма навстречу ничего о нем не подозревающему врагу.
В этом — весь смысл маневра, ради которого легким силам и авианосцу придется держать врага самим лишние несколько минут. Как бы ни был ценен конвой, адмирал строит бой не на то, чтобы отогнать противника, — на его полное уничтожение.
30 марта 1940
Авианосец «Атина», остров.
06.15.
Сообщения из боевого информационного центра — скупы, коротки. От них хочется скрежетать зубами, материться в голос, но сделать ничего нельзя. Немцы видят конвой. Англичане и греки ставят дымовую завесу, это все, что они могут — дистанция слишком велика. Немцы не открывают огонь, не желают тратить снаряды главного калибра на стрельбу по площади. Штурмана отсчитывают дистанцию до противника, Косыгин — взлетевшие самолеты. Ему нужно еще минут двадцать. Немцы не подозревают о греческом авианосце, и это хорошо, можно готовить удар. Долго… Слишком долго!
Когда-то так, чуть ли не часами, заряжали орудия первых броненосцев: раз выстрелили — день прошел. Командир какого-нибудь древнего монитора скорее бы понял состояние Косыгина, чем современный моряк. Враг приближается, вот-вот начнет топить конвой, а большой калибр никак не зарядится.
Зато уж когда…
Двухмоторные «грумманы» взлетают один за другим… У одного глохнет левый мотор,
«Кошка» взбесилась, прет вперед, но хотя бы не врезалась в надстройку или в другие машины. Теперь если и погибнет, так не прихватит с собой авианосец… Вот носовое колесо подкатывается к краю борта — и самолет замирает.
Все живы, палубная команда поспешно откатывает машину в сторону — нельзя останавливать взлет. Вокруг отказавшего мотора сгрудились техники. Вот что значит первый боевой подъём!
Косыгин только начал дышать снова, а голос Колокольцева уже раздается рядом с аварийным самолетом. Оказывается, проблема в свечах, свечи заменят, и пикировщик пойдет на взлет снова, в самом хвосте эскадрильи.
Наверху — серое с голубыми проталинами небо. Как говорят метеорологи — небо закрыто на восемьдесят процентов. Ниже облаков комэски Валльян и Чучин собирают строй. Эскадрильи описывают над авианосцем круг за кругом — и с каждым оборотом самолетов в ударной волне становится больше.
Пройдет двадцать минут и большое орудие выстрелит. Оно действительно большое, тянет на полный залп линкора: большие бомбы под «кошками» — главный калибр, эрэсы штурмовиков — вспомогательный.
Снова сообщения из БИЦ. Немцы открыли огонь — не по транспортам, по тем, кто их закрывает. Косыгин то и дело поднимает трубку. Слушает. В пятнадцати милях к западу, в клочьях дымной завесы, гибнет английский крейсер, нос зарылся в волну, винты поднялись над водой и бессильно рубят воздух, молчат орудия, и только боевые флаги, белые с красными крестами, невозмутимо реют над мачтами. Советские эсминцы изображают торпедную атаку, дистанция велика, но есть надежда, что немцы занервничают, начнут уклонение — и тем собьют себе же пристрелку.
Новый доклад — у одного из храбрых корабликов оторвана корма, второй все-таки пустил веер смертоносных рыбок. Ясно, что немцы увернутся, но вдруг? Скоро центральный пост развеивает даже призрак надежды. Все мимо, как и следовало ожидать… Штурмана ведут прокладку, на которой все чаще встречаются условные значки: «корабль поврежден», «корабль погиб». Вот и «Червону Украину» перечеркивают косым штрихом. Доклад: на крейсере пожар, пока — контролируется. Косыгин не видит даже отсветов, только дымку с более темной стороны горизонта.
Еще доклад.
Косыгин смотрит на часы. Шесть двадцать три.
Линкоры открыли огонь средним калибром — в завесу, по площадям. Уже повреждено два транспорта, оба греческие, англичанам пока везет. Зато с палубы спрыгнул — не вниз, вверх! — последний, двенадцатый «грумман». Тот самый, что едва не угробил всех.
Двенадцать «кошек» — двенадцать бомб, двенадцать переделанных бронебойных снарядов. Полный залп линейного корабля вроде американского «Теннесси». Он придется сверху, в самую уязвимую верхнюю проекцию. Все равно что подвесить линкор в шести сотнях метров над врагом в положении «на боку», развернуть башни вниз — и долбануть!