Амадора. Та, что любит...

Феррейра Ана

Но мать мечтала сделать это с отцом, который совсем не походил на этого медведя. Шампанское ударило в голову, но мне хватило смелости уйти, и я резко встала, взглянув на часы.

— Хватит. Я пойду.

— Нет уж, давай кончим.

— Да не хочу я больше!!!

— Хочешь, милашка, ты же не кончила…

— Кончила я!

— Вот увидишь, сколько приятного мы еще можем сделать… У тебя такая аппетитная попка…

Мне уже ничего не хотелось, но он удерживал меня силой. Я пытаюсь вырваться, но он‑то сильнее меня… Уж лучше уйти по‑хорошему и с умом…

— Мне надо в туалет.

Вот и выход! Он отпустил меня. Я взглянула

на него, убедилась, что волосы у него крашеные, направилась в ванную и заперлась. Я совсем обалдела и от шампанского, и от секса. Включила горячий душ. Такого приятного душа я в жизни не принимала. Потом прочла молитву и вышла. Мне удалось взять себя в руки, и я чувствовала в себе силы заставить его отвезти меня домой.

Он все еще лежал. Я быстренько оделась, обулась, потом тронула его за плечо. Он даже не шелохнулся. «Мертвый, что ли?» — подумала я. Да, мертвый. Выстрел в затылок. Вся подушка в крови. Я приподняла простыню и увидела, что петушок у него все еще стоит. Чуть не расхохоталась. А что делать — не знала… Ох, как я перепугалась! Мне хотелось закричать и убежать… Я взяла телефон, набрала номер два. Хотела было сообщить о смерти доктора Сиру, но ограничилась вопросом, есть ли у них горячий бутерброд и попросила принести один в сто двадцать девятый номер. Когда я повесила трубку, мне почудилось, что потолок вот‑вот обрушится мне на голову.

Я подергала дверь. Заперта. Окна тоже закрыты. Отворила шкаф — никого.

Я накрыла его тело простыней и снова разделась. Мне все мерещилось, что он и мертвый читает мои мысли…

Зазвонил звонок, и я увидела себя в зеркале голой. Я завернулась в полотенце, из другого соорудила тюрбан и приоткрыла дверь, чтобы взять бутерброд. На чай, конечно, не дала.

От горячего бутерброда исходил приятный запах. На тарелке еще был положен зеленый салат и жареная картошка.

Я включила телевизор. Передавали мультфильм «Пиу‑Пиу и Фражола». Я села спиной к трупу и принялась за бутерброд, откусывая богатырскими кусками. Картошку тоже съела, а к салату и не притронулась. Когда с едой было покончено, захотелось кока‑колы, но я ограничилась остатками шампанского из бокала красавчика, который на поверку оказался совсем не красавчиком.

— Мне надо идти, — прошептала я ему на ухо, зная, что он не встанет, чтобы проводить меня.

Брюки покойника валялись на полу, и я решила пошарить у него в бумажнике. Денег было сто пятьдесят реалов полусотенными купюрами. Множество кредитных карточек. На них, как и на чековой книжке, обозначено имя: Луис Паулу Перейра ди Мелу… Соврал, выходит? Кто же он такой? За что его убили? Боже мой! Обвинят еще меня, чего доброго…

Я подняла простыню и взглянула на труп. Стала размышлять, кто мог быть убийцей, и увидела на полу, возле кровати, пистолет. Неописуемый страх овладел мною. Как в детективном фильме, я стала судорожно протирать полотенцем все, к чему могла притронуться. Потом села рядом с покойником и убедилась, что теперь моих мыслей он не читает. Ясно, что больше в этом теле никто не обитал.

Я прошлась по всем телеканалам. Прогноз погоды к вечеру обещал дождь. Новые приключения Пиу‑Пиу и Фражолы. Конкурс талантов. Тележурнал. Программа «Полдень». Передача про старателей из Серра‑Пелады. Рот у покойника приоткрылся. Пять минут первого. Рот у мертвеца открылся шире…

Я взяла вилку и нож и сунула в рот человеку, который звался Луис Паулу Перейра ди Мелу. Зеркало с подозрением посмотрело на меня, но я не обратила внимания. Сера‑Пелада. Пиу‑Пиу и Фражола. Шестнадцать самородков в хрустальной чаше.

Я вымыла руки и собиралась уйти.

Но как пройти мимо тех двоих в серых шляпах? Придется рискнуть. Мне ни секунды более не хотелось глазеть на труп человека, который недавно мне говорил, что у меня розовая попка.

Выключив телевизор, я взяла ранец и хлопнула дверью этого холодного номера. Четверть первого. Кошмар отступил.

Я сказала лифтеру, чтобы он отвез меня на первый этаж, и всю дорогу молилась. Пиу‑Пиу. Передо мной расстилался длинный красный ковер. Я как можно неспешно пересекла холл. Ни одного человека в серой шляпе поблизости не оказалось. Наконец‑то я на улице! До дома доберусь автобусом.

Два дня спустя в газете поместили фотографию беззубого «красавчика». По‑настоящему его звали Матиас Алварес — крупный международный наркобарон. Полиция пока что не пришла к заключению насчет мотивов убийства. По причине вырванных зубов гипотезу о самоубийстве отмели сразу…

«…Служащие гостиницы, где было обнаружено тело, утверждают, что пострадавший вошел в сопровождении девушки с каштановыми волосами, которая через несколько минут покинула место происшествия…»

Под снимком — фоторобот подозреваемой. На меня ни капельки не похоже.

Сострадание

Отдаваться по принуждению — это ужасно. В такой ситуации желание женщины ничего не значит. Самый тяжелый, экстремальный случай — это, конечно, изнасилование. Жертву не просто принуждают — у нее нет выбора. Менее тяжкое принуждение встречается сплошь да рядом, и здесь жертвой может оказаться любая женщина: сестра, тетка, несчастная жена, неудовлетворенная любовница, старая дева, чувствительная проститутка… Такое в жизни случается.

Но отдаваться из сострадания — это еще хуже, чем по принуждению. Отдаваться из сострадания — это бесчеловечно. В этом случае женщина в центре внимания, а мужчина безраздельно предан жертве и почти всегда искренен. Но она‑то отдается не потому, что хочет, а просто из сострадания. Бедняжка… Вот оно, сострадание!

Я чувствовала себя отвратительно в облегающих брюках и в сапогах на высоком каблуке, когда мне приходилось ходить по этой огромной ярмарке электротоваров. После радио я некоторое время работала на модных показах, в рекламе и, наконец, на сезонных выставках. В этот раз мне досталось четыре стенда. В мои обязанности входило следить за образцами товара и координировать действия рабочих и продавщиц. Ярмарка длится пять дней. Как я была счастлива, когда стенд размонтировали и погрузили на два грузовика! Всё. Осталось только рассчитать рабочих, попрощаться со всеми — и конец. Мочевой пузырь у меня чуть не лопался, и мне срочно пришлось бежать в туалет. Писала я гораздо дольше обычного, и когда вернулась, все вокруг словно испарилось. Остался только Жозиас — молодой, расторопный рабочий, который обеспечивал свет и звук. В руках у него было два пластмассовых стаканчика. Он протянул мне один.

— Шампанское.

— Спасибо. Что, все уже ушли?

— Ага. Убегли.

Он неправильно произносил некоторые слова — с грамотой у него были нелады.

— Ну, до свиданья. Спасибо. Всего тебе доброго, Жозиас.

— Так чё, больше не повидаемся?

— Может, на другой выставке…

— Да я тут, это самое, тебе сказать чего хотел…

— Да, Жозиас?..

— Ты это, шибко фигуристая.

— Что?!

— Слышь, я давно тебе сказать хотел. Уж больно ты мне ндравишься. Обалденно.