Амадора. Та, что любит...
Шрифт:
Такое бывает только раз в жизни.
«…я разделась, а ты сказал, что такой меня себе и представлял… Трусики мои спустились до колен и не давали раздвинуть как следует ноги. Я принялась стаскивать их пятками. Он целовал меня всю, его крепкие пальцы прикасались к моим потаенным местам, и это пробуждало во мне желание… Он погрузился взглядом в мои глаза и вошел в меня… Мы отдавались друг другу со страстью, на которую способны только боги. Нам были подвластны планеты… Движения рассчитаны. Единение. Оргазм…
Все эти записи она хранила в желтой папке. Моя мать!
Одна подробность: говоря о любимом, она упоминает его то во втором, то в третьем лице, ты и он. Это в обоих случаях мой отец. Мужчина и ангел.
Долго я представляла себе эту жаркую ночь, неповторимую любовь, какую мало кому выпало счастье изведать…
«Больше никогда! Как такое может быть, Боже мой?! Неужели моя любовь могла так закончиться?.. Как Бог мог такое допустить? Разве так поступают с людьми? Неужели я больше не увижу его глаз, его лица, не почувствую его руки в своей руке, не услышу его слов, его долгих бесед? Прошла среда — и больше я тебя не увижу».
Для такого фильма о любви явно недостаточно кинотеатра. Самое невероятное, что герои на этом не остановились — они продолжали встречаться в маминых сновидениях. Некоторые они записала в полусне и темноте, о чем свидетельствует сбивчивый почерк. Другие она записывала, уже пробудившись: разборчивый почерк, абзацы, скобки, датировка с указанием времени суток, размышления, соотнесение с фактами повседневной жизни. Эротика, страхи, наслаждения, чувство вины и прощения — и откровенные, яркие описания того, что они пережили между небом и землей.
«Я проснулась счастливая и мокрая, мне приснился мой ангел… Был праздник на одной фазенде. Я вышла из дома, загляделась на звезды — и вот появляется он и говорит, что пчелы придумали новый способ делать мед. Послышались чьи‑то шаги, и мы спрятались в каком‑то стойле. Поблизости раздавались голоса, их было все больше и больше, как будто все празднующие устремились к нам… Разговаривали они очень громко, а мы оказались в полной темноте и всё делали молча, ощупью и наугад… Он задрал мне юбку, спустил с меня трусики (точь‑в‑точь как во сне про самолет) и вонзил в меня свой прославленный меч. Во всех снах я физически ощущаю, как он входит в меня…»
Тут записано множество снов, я упомянула лишь некоторые… Невероятно! После отца у матери не было других мужчин. Правда, были претенденты, но она никем не интересовалась. Говорила, что уже познала настоящую любовь, и сновидения, пожалуй, больше услаждают ее, чем обычная плотская близость с простым смертным. Из ее записей видно, что возбуждалась она не только во сне, ее плоть была все еще не чужда желаний: она упоминает несколько мужчин, которые привлекли ее внимание. Но она твердо решила, что не будет больше ничьей, и ее плотские вожделения тут же рассеивались и вознаграждались лишь тогда, когда ее голова оказывалась на подушке.
Было бы жаль, если бы
От отца я унаследовала глаза и стремление к вечной и порабощающей любви. И все время я ощущаю эту запредельную любовь. Вот почему я такая, и оправдываться мне ни к чему.
Пробуждение
Я никогда не могу восстановить хронологической последовательности моих романов. Пыталась, но всякий раз останавливалась на полпути. Впрочем, начать, наверное, нужно с описания внутриматочных ощущений, но даже исполинам не под силу перенестись в столь отдаленное прошлое. И думать, что весь мир возник от соития… Все появилось из‑за соития отца и матери: и собаки, и кошки, и комары — всё по той же причине.
Из детских воспоминаний мне смутно помнится несколько эпизодов с братьями и сестрами, родными и двоюродными, когда нам пришла пора задумываться, чем мальчики отличаются от девочек… Ничего особенного — всё по‑детски наивно. Теперь‑то я понимаю, чего мне тогда хотелось — особенно после того, как обнаружила мамину желтую папку. Начинала я чуть ли не как лесбиянка. Наверное, не только я — все девочки целовались друг с другом, это нормально. Целовалась и я с четырьмя девочками с нашей улицы. Первой была Фернанда. Мальчики с их мячиками да солдатиками были мне не нужны — меня влекли другие игры… Фернанда мне уступила. Давай, говорю, вообразим какого‑нибудь артиста из кино. Так она и сделала. А мне хотелось кого‑нибудь более близкого и ощутимого… И я втайне выбрала отца соседского мальчика Даниэла. Пять лет подряд я представляла, как сплетаются наши языки. Потом купила учебник гипноза и приступила к активным действиям. Он был зубным врачом, его клиника располагалась на ближайшем углу.
Пятница. Вечер. Я дождалась, пока уйдет медсестра, и вошла. Меня всю колотило. Все зубы у меня успели смениться, но один молочный — правый верхний клык — никак не мог выпасть.
— Никак зуб не выпадает… А другой криво растет.
— Не надо спешить — выпадет.
— Лучше его вырвать…
— Ну, давай назначим время. Попроси маму завтра позвонить.
— А сейчас нельзя?
— Сестра уже ушла.
— Этот зуб мне мешает. Вы хоть посмотрите…
Он улыбнулся. Я с готовностью уселась в кресло и разинула рот.
— Прекрасные зубки. А с клыком ничего страшного.
Я знала, что кажусь ему хорошенькой… У меня уже выросли маленькие, но вполне заметные груди. На мне была облегающая белая водолазка и коротенькая юбочка, из‑под которой, когда я садилась, должны были виднеться трусики. Он засунул два пальца мне в рот… Я закатила глаза и принялась сосать крепкие пальцы этого мужчины в белом халате. Вспомнив книжку по гипнозу, я пыталась внушить ему, чтобы он полез мне в рот не пальцами, а языком.
— Поцелуйте меня. Поцелуйте меня.
Мне и говорить не нужно было — все было видно по глазам. Он, конечно, целовался не так, как девочки. Я унеслась в космос со скоростью света и, когда долетела до Плутона, почувствовала, что разум у него отключился… Черт возьми! Он оттолкнул меня.
— Девочка, уходи.
— Не уйду…
— Уйди, Христа ради! Видишь, распятие над дверью? Уйди отсюда!
Я снова попыталась загипнотизировать его, но не так, как сказано в учебнике: закатила глаза, раздвинула ноги. Ничто на него не действовало. Он говорил без умолку: