Звереныш
Шрифт:
— Я думал, даром речи обладают все…
— Но не ты, — мягко возразил Вольф. — Насколько мне известно, ты не произнес за свою жизнь ни слова.
— Правда? Что ж… Тогда понятно, почему девица ускакала прочь, словно перепуганная олениха.
Говорил шут легко и ладно, вот только его слова никак не вязались с внешностью мальчишки. Он словно пытался подражать взрослым, понабравшись у них и интонаций, и чувства легкого превосходства над младшими.
— Ты помнишь о себе хоть что-то? — спросил Вольф, хмуро вглядываясь в удивленное лицо шута.
—
— Ты тронулся умом, — заключил Вольф. — Еще сильнее, чем прежде.
— Я могу и обидеться, — шут уязвленно скривился.
— Никакой молочной реки не существует, а всю свою жизнь ты прожил в Грайхайме.
— Не существует? Можешь ли ты быть так уверен, мальчишка, поющий вардлокур?
— Тише! — Вольф подался вперед и зажал рот шута ладонью. — Никто не должен об этом знать, понятно? Не смей упоминать об этом. Никогда.
К его удивлению, шут укусил его, а когда Вольф с воплем отпрянул, расплылся в плутоватой улыбке и мурлыкающим голосом спросил:
— С чего ты взял, что можешь мне указывать?
— Я воспитанник короля, — прошипел Вольф, тряся рукой. — А ты…
— Как глупо думать, что титулы имеют для меня значение! — фыркнул шут. — О, слышишь? Кто-то бежит сюда. И мне кажется, ты должен вести себя уважительно, чтобы я случайно не сболтнул лишнего перед наследником трона.
Спустя мгновение в покои ворвался Леонхарт. Запыхавшийся и покрасневший, он бросился к кровати и обнял шута. Он странно икал, и Вольфу потребовалось довольно много времени, чтобы понять: нет, это не икота, а с трудом сдерживаемые рыдания.
— Я снова здесь, с тобой, — промурлыкал шут, поглаживая Леонхарта по спине. — Твой друг вернулся.
Взрослые слова из его уст звучали до того странно, что Вольфа передернуло.
— Ты говоришь!.. — выдохнул Леонхарт, отстраняясь. — Но как?..
— Кто знает? Возможно, Светоч сжалилась надо мной, — легкомысленно отмахнулся шут. — Чудо, не иначе.
— Чудо, — глухо повторила Элизабет, недоверчиво разглядывая его. — Конечно.
Она перевела взгляд с шута на Вольфа, а тот сумел лишь развести руками, делая вид, что не имеет ни малейшего понятия, как такое могло произойти. Он действительно не понимал, что натворил, и испытывал смятение, граничащее с ужасом.
— Я не смел мечтать о том, чтобы ты заговорил, — пробормотал сконфуженный Леонхарт. — Неужели все эти годы ты понимал меня, но не мог ответить?
— Не знаю. Ничего не помню.
«Врет!» — мысленно возмутился Вольф, сжимая кулаки.
— Но мы можем начать заново, верно? — Развернувшись к эрбпринцу, шут сидя изобразил поклон и протянул руку. — Можешь называть меня Хайном, мой принц. Я твой друг. Друг Хайн.
Озадаченно хмурясь, Леонхарт все же позволил шуту коснуться губами своего рукава. На его лице одно выражение сменяло другое так быстро, что понять, о чем эрбпринц думает, Вольфу не удавалось.
— Прежде у тебя не было имени, — пробормотал Леонхарт.
—
В покои ворвались стражники эрбпринца, но прежде, чем они сумели хоть что-то сказать, их локтями растолкал мейстер Ансельм.
— Очнулся! — выдохнул он. — Как? Что здесь произошло?
Вольф вздохнул. Ему не нравилось врать, но чем дольше он находился в Грайхайме, тем чаще ему приходилось это делать.
— Хайн. — Губы шута растянулись в улыбке. — Отныне вы все можете называть меня так.
Вальтер отвернулся от распахнутого окна и поправил локоны. Для рыцаря-министериала он казался слишком… красивым. Красивым и помешанным на собственной внешности.
— Как я выгляжу?
— Как петух, — проворчал Вольф.
— Значит, прекрасно, — заключил Вальтер. — Понтифик наконец добрался до столицы, слышишь крики? Толпа встречает главного защитника Светочи. Но, как и многие, я смею надеяться, что он здесь не задержится.
— Почему? — Вольф вернулся к ремню, который застегивал, когда Вальтер отвлекся.
— Потому что к концу осени дороги размоют дожди, и если Первый Свет не успеет покинуть Грайхайм, он останется здесь до весны. За это время его люди окончательно уверятся в том, что они здесь власть. Ослабь немного, я собираюсь как следует поесть.
Вздохнув, Вольф ослабил ремень на талии Вальтера.
— К тому же, — продолжил он, — король просто не вынесет такого долгого давления. Понтифик, Кассий… А Светлейший? Не удивлюсь, если грядущий пир завершится дракой.
— Говоришь так, будто надеешься на это, — заметил Вольф, отступая.
— Какой рыцарь не любит доброй драки? Отличная возможность в суматохе разбить пару давно надоевших лиц.
— А о собственном лице ты не переживаешь?
— Женщины любят шрамы, паж. Шрамы и умение обращаться с… — Вальтер смерил Вольфа взглядом и пробормотал: — Ладно, об этом я поговорю с тобой немного позже. А теперь пойдем. Вижу, Хромой Бранд выдал пажам чистую одежду в честь приезда понтифика?
— Она жесткая, а ворот натирает шею, — пожаловался Вольф, выходя из покоев вслед за рыцарем. — Брэ воняют…
— Если воняют, значит, чистые, — бросил Вальтер, пританцовывая и обходя слуг, бегавших по проходу. — Погляди, сколько шуму наделал визит Первого Света. Обожаю это.
Вольф радости рыцаря не разделял. Ему не нравилось, что все, начиная с прачки Марты и заканчивая мейстером Ансельмом, последние дни находились едва ли не в священном ужасе. Шпильман стал еще злее — на занятии он отлупил Готфрида смычком и остановился, лишь увидев выступившую на щеке мальчишки кровь. Любой слуга мог перехватить пажа в переходе и велеть доставить кому-то «очень важное послание», наплевав на все остальные дела, за что потом пажи получали пинки и затрещины от рыцарей и Хромого Бранда. Казалось, скоро сами камни, из которых сложены стены Грайхайма, начнут перестраиваться, чтобы встретить понтифика в наилучшем положении.