Зной
Шрифт:
— Угу. Вы предпочли бы…
— Как насчет «доктор Мендес»?
— Если это… угу… если это для вас предпочтительнее, то я…
— Я пошутила, детектив. Называйте меня Глорией.
— Глория. Хорошо. Буду. Глория.
— А я стану называть вас Джоном.
— Да. Отлично.
— Договорились?
— Договорились, — ответил он.
— Ну, до свидания, Джон.
— Берегите себя, мисс Мендес.
Еще через пару дней ей позвонила Максин Гонзага и сказала.
— В Тарзана живет человек
Глория смутно припомнила, как звонила ему, получила от него разнос и прервала разговор.
— И что же?
— Он сейчас в доме престарелых, — сказала Гонзага. — Не хотите съездить туда?
Приют престарелых «Златые годы» выглядел как поблескивающий брикет комковатой ореховой пасты, затесавшийся в приземистую вереницу торговых центров и ошарпанных «линкольнов», проживших уже по полтора отведенных им срока. Дикая жара уступала в его вестибюле место кондиционированным сорока восьми градусам.
— «Златые» — это правильное слово? — поинтересовалась Гонзага, пока они ожидали дежурную сестру.
— Не самое правильное из всех, какие я знаю, — ответила, растирая ладони, Глория. — Я полагала, старики всегда мерзнут.
— А я — что им всегда жарко.
— Но как же плохое кровообращение?
— Доказательство нагляднее некуда, — сказала Гонзага. — Это же иглу какое-то, черт бы его взял.
Они приехали сюда к ленчу. Их провели в столовую, заставленную голубыми пластмассовыми столиками на шесть персон. Обитатели приюта жевали творог и переговаривались. Столовая смахивала на школьный кафетерий, наполненный группками, чтобы не сказать кликами, вполголоса обменивавшихся сплетнями заговорщиков. Здесь были столики маразматические, столики энергические, столики женщин с окрашенными в пастельные тона волосами, столики одиночек, бросавших свирепые взгляды на каждого, кто попадался им на глаза. Глория улыбалась мужчинам, и те отвечали ей плотоядными ухмылками. Один из них сказал: «О, приветик, красотка» — и его узкогубая соседка молча и смачно шлепнула болтуна по плечу.
Джек Геруша важно, как раджа, восседал в углу. Его обслуживала личная медицинская сестра, кормившая старика с ложечки желе и истекавшими соком кусками персика. В отличие от прочих здешних жителей, обходившихся пластмассовыми столовыми приборами, Геруша пользовался настоящими, да еще, судя по всему, и серебряными.
Максин представилась и представила Глорию, назвав ее своим партнером.
— А я Селия, — сказала сестра. — Поздоровайтесь с вашими гостьями, мистер Геруша.
Гepyшa поднял правую руку, на которой отсутствовал мизинец, чарующе улыбнулся, согнул два из четырех уцелевших пальцев, указательный и безымянный, и показал своим гостьям средний.
После чего отдал им честь, откинулся на спинку кресла и мгновенно заснул.
Селия пожала плечами:
— Он иногда бывает большим брюзгой.
Они отошли на несколько столиков. Глория взглянула на горло старика. Он не брился — или его не брили —
Гонзага спросила:
— Сестра Ричардс предупредила вас о нашем приезде?
— Да, вы по поводу его родственника. Я и не знала, что у него какие-то родственники есть.
— А кто же его сюда поместил?
— Он и поместил. Ему надоело самому подтирать себе задницу. — У Селии приподнялся кверху уголок рта. — Теперь это моя привилегия. Он мог обзавестись персональной медицинской сестрой и остаться дома, но ему охота, чтобы его окружали люди, на которых можно орать. Три месяца назад он еще жил сам по себе. Потом с ним приключился удар — не сильный. И теперь он катится по наклонной плоскости и уже забыл половину того английского, какой знал. Еще он любит позвонить наугад по телефону и обругать того, кто снимет трубку. Ну а уж когда ему самому звонит какой-нибудь телефонный торговец, он бедняге такого перцу задает!
— Женат он был?
— Нет. Ни семьи, ни детей. У него был брат, но и тот давным-давно умер.
— Чем он занимался раньше? — спросила Глория.
— Я думаю, был ювелиром. О прошлом он рассказывать не любит, да и понять его удается не всегда. Насчет ювелира, это я сама вывела из его разрозненных замечаний. Он иногда разговаривает сам с собой. У него есть ящик с разными бирюльками, так он и с ними часами разговаривает.
— С неодушевленными предметами? — спросила Гонзага.
— Ну да, с теми, что хранятся в его комнате, — сказала Селия. И, поняв, что им хочется взглянуть на эти предметы, предложила: — Давайте сходим туда, пока он спит.
Даже не видя прочих помещений дома престарелых, Глория готова была назвать комнату Геруша огромной. Она сказала об этом Селин, и та объяснила:
— Раньше тут было две комнаты. Он оплатил снос стены, которая их разделяла. Джилл говорила, что ему могут достаться по наследству какие-то деньги, это верно?
— Возможно, — ответила Гонзага.
— Ну так он в них не нуждается.
Она открыла стоявшую при кровати тумбочку и достала из нее деревянный ящик с наклейкой НАСТОЯЩИЕ ФЛОРИДСКИЕ КЛЕМЕНТИНЫ. Ящик содержал несколько десятков обтянутых черным бархатом коробочек. В первой, открытой Гонзага, покоилась пара великолепных серег: больших, с розоватыми жемчужинами в оправе из старинного золота.
Что-то они Глории напомнили. Ну да, фотографию молодого Джозефа Геруша и его девушки, Глории Фахардо.
Ее кулон с огромной жемчужиной.
Селия начала открывать одну шкатулку за другой. Во всех лежали жемчужины — десятки жемчужин, облизываемых язычками золотистого пламени. Великолепные, чистые, казавшиеся съедобными — некоторые были размером с виноградины; в их отличавшиеся поразительной тонкостью работы оправы были вкраплены крошечные бриллианты или рубины. Жемчужины, похожие на миниатюрные надувные шары. Ящик, в котором когда-то лежали давно уже сгнившие мандарины, хранил сокровища пирата.