Зима в Сокчхо
Шрифт:
Ночью температура упала до минус двадцати семи. Такого не случалось уже несколько лет. Съежившись под одеялом, я пыталась отогреть дыханием руки и растирала ноги. Море билось в тисках стужи, сопротивлялось и катило к берегу волны, но постепенно затихало, глохло; вода покорилась и отяжелела, корочки льда, трескаясь, разламывались о берег. Я уснула, только когда закуталась в пальто.
К утру батарея в моей комнате и в той, где жил японец, уже не грела — в трубах замерзла вода. Пока ждали починки, Парк разрешил мне взять с рабочего места обогреватель — точнее, это было что-то вроде печки, которую Парк обещал растопить. Я напомнила
Тетушка Ким пыталась зажечь плиту. Увидев меня с охапкой одежды и косметичкой, она лишь развела руками. Остается только ждать, когда стужа отступит. Обычно она держится недолго. Тетушка Ким переживает за мясо, оно переморозится в такую погоду, ведь морозилка у нее работает кое-как. А покупателей и без того мало.
Керран был у себя в номере. Наши комнаты разделяла только тонкая картонная стена. Он предложил мне помочь перенести вещи. В общем-то я уже справилась, спасибо, сказала я.
Ванная была общей. В раковине — его кисти. С них стекала струйка мыльной воды чернильного цвета. В стакане зубная щетка и паста, французская. Я попробовала ее. Вкус отвратительный, нечто среднее между жидкостью для мытья посуды и карамелью. Я помяла тюбик, придав ему прежнюю форму, чтобы Керран не заметил моего любопытства. На спинке стула сушились его носки. После того случая с чернильным пятном на одеяле он отдавал мне на стирку только вещи в безупречном состоянии. Я открыла кран, чтобы наполнить ванну, и разделась. Вода оказалась слишком горячей. Я села на стул подождать, пока остынет; очки запотели. Как же надоело носить их. Вдруг поняла, что всякий раз снимаю их в присутствии Керрана. В очках мои глаза кажутся меньше. И я становлюсь похожей на крысу.
В ванне я вытянулась струной, стараясь лежать так, чтобы ни один участок тела не выступал над поверхностью воды. Но то и дело вылезал живот, или грудь, или колено.
Я вышла из ванной, за дверью стоял Керран с полотенцем в руках. Он был в рубашке, без свитера. Льняная ткань совсем тонкая, почти прозрачная. Быстрый, едва уловимый взгляд на мою грудь под ночной сорочкой и ноги — один миг, и Керран поднял глаза. С досадой я подумала, что он наверняка заметил шрам. Пожелав мне спокойной ночи, исчез в ванной — движением чересчур поспешным, пожалуй.
Позже, лежа в кровати, я услышала скрежет пера по бумаге. Подошла к разделявшей наши комнаты стене, замерла. Перо скребло, царапало. Почти раздражало меня. Потом тишина. Я представляла, как рука Керрана кружит над листом, взгляд на мгновение взмывает, схватывая черты сидящей перед ним незнакомки, и тут же опускается к рисунку, потом взмывает снова — да, черты верны, он уловил образ.
Должно быть, ее тело прикрыто лишь куском ткани, от груди до бедер; вот она поднимает подбородок и, прислонившись к стене, окликает Керрана, плутоватая и заносчивая. Но, ошпаренный страхом, как и в прошлый раз, он выливает на лист чернила, чтобы она исчезла.
Шелест пера стал монотонным и неторопливым, в ритме колыбельной. Прежде чем уснуть, я постаралась сохранить в памяти картинки, возникшие в моем воображении, — я не хотела упускать их, зная, что завтра же утром они рассеются, стоит мне войти в комнату Керрана.
Отель окоченел
По столу полз жук. Возле моих рабочих папок он замер. Значит, жуку удалось спастись от зимы — видимо, он оказался тут еще до морозов. Я осторожно взяла жука. Он перебирал лапками в воздухе, шевелил усами и наверняка просил о пощаде. Я рассмотрела брюшко. Забавное. Гладкое-гладкое. Выпуклое, как будто жук выпятил грудь. Парк сказал раздавить его, но мне не хотелось. Таких жуков я никогда не убивала. Выпускала их в окно, пусть ищут свою смерть сами.
Вечером я присоединилась к маме в чимчильбане. Она уже ждала меня в раздевалке — голая, с яичной маской на волосах, держа наготове две порции клубничного молока. В купальне я села на табурет и принялась тереть ей спину, а потом она терла спину мне.
— Ты снова отощала. Нужно больше есть.
У меня задрожали руки. Когда мама говорила про мою худобу, хотелось исчезнуть с лица земли.
Рядом болтали три женщины с розовыми массажными присосками на лопатках. Самая молодая из них была примерно моего возраста и уже с обвисшей грудью. Я осмотрела свои груди. В порядке. Как чашечки двух перевернутых половников. Успокоенная этим, я нырнула вслед за мамой в бассейн с термальной водой.
В шапочке из полиэтилена, укутанная паром, она напоминала гриб-поганку. Тяжелыми рывками расширялась и опадала ее грудная клетка. Я снова посоветовала маме сходить к врачу. Она только раздраженно махнула рукой.
— Лучше расскажи, как дела в отеле.
Я рассказала про девушку с перебинтованным лицом.
— Если вдруг тоже захочешь сделать себе пластическую операцию, — заявила мама, — у меня есть кое-какие сбережения.
— Значит, по-твоему, я уродина?
— Не говори глупостей, у меня же всегда душа за тебя болит. Операция наверняка помогла бы найти работу получше. По крайней мере, в Сеуле это так, насколько я знаю.
Шутки ради я возразила, что не собираюсь менять работу. В отеле часто останавливаются интересные люди. Вот, например, есть один художник, у него отличные рисунки. О том, что он француз, я умолчала.
С тех пор как я стала жить в отеле, подробности маминых будней ускользали от меня. Я попыталась вспомнить, чем мы с ней занимались, когда я была маленькой. Смотрели телевизор. Ходили на пляж. Почти ни с кем не виделись. В начальной школе она забирала меня после уроков и никогда не задерживалась поболтать с другими мамами. А одноклассники спрашивали, почему у меня нет папы. Повзрослев, я стала сама ездить домой на автобусе.
Мы вернулись в раздевалку, надели пижамы и отправились в общий для мужчин и женщин зал. Вытянувшись на полу, подложили под голову деревянные подушки-валики; выпили ячменный отвар и очистили себе по крутому яйцу. Пора было домой, я сказала, что в этот раз не смогу переночевать у мамы — нужно вернуться в отель, много хлопот. На самом деле мне просто не хотелось спать с ней в одной кровати. Мама погрустнела. На душе у меня заскребли кошки. Но я все равно возвратилась к себе в комнату.