Зима в Сокчхо
Шрифт:
Он мягко оттолкнул пса.
— Это потому, что я уже неделю не стирал одежду. Чем только она не пропахла, в точности как эти собаки.
— Так я же сказала, что могу постирать…
— Не хочу, чтобы вы измазали кровью и мою одежду тоже.
Если это шутка, то юмор Керрана чужд мне. Запах от него, однако, был приятным. Смесь имбиря и благовоний.
В супермаркете «Лот Март» он взял чернильное перо, долго вертел его в руках, потом положил на место, распечатал пачку с бумагой и стал нюхать листы. Я огляделась, проверяя, нет ли поблизости видеокамеры. Керран нюхал разные сорта бумаги. Похоже, ему нравилась наиболее шероховатая. Он пробовал ее на ощупь, подносил ко рту и изучал на вкус. Затем перешел к другой полке. Надорванные им пачки с бумагой я спешно прикрыла папками и последовала за ним. В магазине не оказалось того, что искал Керран. Ему нужны были сменные цилиндры для чернильных
На автобусной остановке мы стояли одни.
— Так, значит, вы из Франции.
— Из Нормандии.
Я кивнула, дав понять, что название мне знакомо.
— Слышали про Нормандию? — спросил он.
— Я читала Мопассана…
Он повернулся ко мне.
— Какой вы представляете себе Нормандию?
Я задумалась.
— Она красивая… Немного грустная.
— Моя Нормандия уже непохожа на ту, что в книгах Мопассана.
— Может быть. Но она как Сокчхо.
Керран не ответил. Ему никогда не узнать Сокчхо так, как знаю его я. Невозможно узнать этот город, если не родился там, не прожил его зимы, не впитал запахов, не понял вкуса осьминога. И одиночества.
— Вы много читаете? — спросил Керран.
— Прежде чем поступить в институт, читала много. Тогда я впускала книги в сердце.
А теперь читаю рассудком.
Он покачал головой и крепче сжал пакет с чернилами.
— Ну а вы?
— Читаю ли я?
— Чем вы занимаетесь?
— Рисую комиксы.
Слово «комиксы» прозвучало странно, как инородное. Я представила себе выставки и толпы читателей. Может, Керран угадал мои мысли. Комиксов я не читала.
— Место действия вашей очередной книги — здесь?
— Пока не знаю. Возможно.
— Вы в отпуске?
— В моем ремесле не бывает отпуска.
Он сел в автобус. Каждый из нас выбрал место у окна, по разные стороны прохода. День угасал. В окне я видела отражение Керрана и пакета у него на коленях. Он закрыл глаза. Резко очерчен нос. От уголков тонких губ спускались морщины. Я заметила, что он побрился. Переведя взгляд на его глаза, я поняла, что он тоже смотрит на меня через отражение в стекле. Тем же самым взглядом, какой был у него в день приезда, — приветливым и уставшим. Я опустила голову. Объявили нашу остановку. Прежде чем свернуть в свой переулок, Керран сказал, коснувшись моего плеча:
— Спасибо за сегодняшний день.
Тем вечером Керран снова не пришел в столовую. Почувствовав в себе смелость после нашей прогулки, я решила отнести ему ужин, выбрав еду менее острую, чем для других постояльцев.
Свет лампы выхватывал его силуэт с опавшими плечами — фигура словно вырезана на фоне обоев. Дверь приоткрыта. Стоя у порога, я видела, как его рука кружит над листом бумаги. Керран подложил под лист картонную папку и держал ее на коленях, сидя на краю кровати. Карандаш в его руке искал верные линии, двигаясь вверх, вниз, потом замирал и продолжал свой путь. Рисунок еще не обрел ясности. Керран пробовал, исследовал. Поправлял проложенные линии, будто собираясь отменить их, однако с каждым касанием карандаша контуры становились более четкими и уверенными. В чем состоял замысел рисунка, понять пока не удавалось. Сплетение ветвей, а может — нагромождение каких-то железяк. В конце концов я различила глаз. Темный глаз и прядь неубранных волос. На бумаге проступило женское лицо. Большие, очень большие глаза и маленький рот. Портрет был красивым, и карандаш уже мог закончить свою работу. Однако он продолжал шлифовать контуры, подправлял линии губ, подбородка, придавал взгляду живости. Затем Керран взял кисть и твердой рукой, не спеша, начал накладывать на бумагу чернила — женщина стала совсем черной, густой, кромешной, непроглядной и нездешней. Он отложил кисть и поставил пузырек на стол. Растеклось темное пятно. По ноге Керрана побежал паук, он не отогнал его. Сидел, разглядывая рисунок. Машинальным жестом оторвал уголок листа. Принялся жевать его.
С удивлением я отметила, что в меня прокрался страх. Я молча поставила ужин и ушла.
Лежа на кровати у себя в комнате, я рассеянно переворачивала
— Мог бы постучаться.
Это Парк открыл ему дверь в отель. Джун Ох снял ботинки. С них медленно оплывал снег.
— Оставь за порогом.
Он сказал, что сейчас уйдет, если я стану продолжать в том же духе. А мне было все равно. Если хочет остаться, пусть поставит ботинки за дверь. Ворча, Джун Ох все-таки послушался, сел возле меня и спросил, что я читаю. Я показала обложку книги. Джун Ох взял мою руку и нырнул мне под свитер. Я почувствовала, как твердеют груди. Прикосновение его холодной с улицы руки растворялось в теле. Мне казалось, он всегда строго меня судит, оценивает, постоянно сравнивает с другими, мысленно прикидывает, достаточно ли я хороша для него, — хотя он никогда об этом не говорил. Я оттолкнула его. Джун Ох вздохнул. Потом достал свой телефон и показал сайт центра пластической хирургии в Каннамгу. Через два дня он едет туда на консультацию. Встал с кровати, посмотрелся в зеркало и сказал, что наверняка они станут отговаривать его от операции — согласятся, если только он будет настаивать, — и тем не менее он настроен подправить себе нос, подбородок и глаза. Джун Ох повернулся ко мне. Вдобавок сейчас во всех клиниках хорошие скидки, и на моем месте он задумался бы над переменой внешности, каталоги у него есть. Он потер ухо. И добавил, что всегда ведь можно усовершенствовать себя. Для меня это особенно важно, если я рассчитываю устроиться на работу в Сеуле. Впрочем, с моей гуманитарной специальностью внешность не так уж принципиальна. Все зависит от того, где работаешь. Он снова сел на кровать и положил руку мне на бедро. Я была в шерстяном платье и без колготок. Джун Ох провел пальцем по шраму на моей ноге — длинной, тонкой полосе, — который остался еще с детства, я тогда упала и напоролась на рыболовный крюк. Резким движением я отложила книгу в сторону.
— Ага. И какой же, по-твоему, должна быть моя внешность?
Он рассмеялся. Что меня так задело? На его взгляд, я красивая. Он заправил мне за ухо волосы, лег рядом, закинув ногу на мои ноги, и потянулся к губам. Попытался разомкнуть их языком, но я не поддалась. Тогда он стал упрекать меня, что я как ледышка и бесчувственна, а ведь скоро он уедет, и мы расстанемся на несколько дней. Конечно, я буду скучать, ответила я, но у меня много работы в отеле, время пролетит незаметно. Джун Ох ушел, хлопнув дверью. Однако успел добавить, что завтра я могу переночевать у него, если захочу.
Половина десятого утра. Я мыла посуду после завтрака. Девушка, перебинтованная после пластической операции, и ее приятель вышли в столовую в одинаковых пижамах — розовая на ней, серая на нем. тусклым движением она налила себе кофе. С перевязанным лицом она напоминала панду. Устало ела йогурт с кончика ложки. Ее приятель жевал тосты с джемом из хурмы. Потом они немного посидели за столом, уткнувшись в экраны своих телефонов — Интернет здесь работал быстрее, чем у них в комнате. Альпинист завтракал в половине шестого и сразу отправлялся в горы. Черный кофе, четыре куска серого хлеба и банан, который он разрезал вдоль и мазал сливочным маслом.
Через стеклянную перегородку, отделявшую кухню от холла, я увидела, как вошел Керран. Он обратился к старику Парку, тот подозвал меня, поскольку не слишком хорошо говорил по-английски. Оставив в раковине недомытую посуду, я вытерла руки и подождала, пока на очках отпотеют стекла. Керран интересовался, можно ли съездить к границе Северной Кореи. Автобус идет до пограничного поста, объяснила я, и только на машине можно проехать дальше и посмотреть те места. В таком случае Керран возьмет машину напрокат. Парк позвонил в компанию проката автомобилей. Нужны международные права. У Керрана их не было. Но он настаивал на своем, ведь, в конце концов, у него есть французское водительское удостоверение. Парк лишь развел руками. Я предложила самой сесть за руль. Оба посмотрели на меня с удивлением. Что ж, Парк не против, но только если я успею справиться со своими обязанностями.
— Можно поехать и в другой день, необязательно сегодня, — сказал Керран.
Договорились на понедельник. Я спросила Керрана, завтракал ли он: скоро я уберу все со стола. Нет, он не голоден, хочет выйти прогуляться.
Пока Керрана не было, я решила убраться в его номере. Ужин стоял нетронутым там, где я оставила его накануне. Не может быть, чтобы Керран не заметил подноса — он споткнулся бы о него, выходя из комнаты. И уж наверняка мог бы принести обратно в столовую. Или, по крайней мере, поблагодарить меня. А вообще-то не стоит тратить время на этого француза и везти его к границе Северной Кореи.