Z — значит Зельда
Шрифт:
— Тихо! Вы нас всех сглазите!
— Титаник, Титаник, Титаник, — пропела я, вырываясь из ее хватки. — Зарезервируйте себе местечко у шлюпок.
Немало времени мы провели в зале «Палладиум», где обитые бархатом кресла и широкий, вычурно украшенный камин давали достойный отпор промозглым атлантическим ветрам.
Всю неделю мы танцевали под звуки оркестра, ели рыбу, креветок и фазанов во всех мыслимых видах, пили изысканные игристые вина и знакомились с беспутными людьми, на которых нам еще только предстояло стать похожими. Однажды к Скотту прицепился парень с журналом «Страна теней» в руках. Он бросил журнал на наш стол
— Здесь говорится, что вы — «признанный глашатай молодого поколения — танцующей, флиртующей, фривольной, чуть философствующей Америки», — и он принялся трясти руку Скотта с таким видом, будто ждал, что Скотт вот-вот откроет рот и начнет изрыгать золотые монеты.
Когда началась серьезная качка, мы все рассказывали друг другу истории о кораблекрушениях, как на кладбищах рассказывают о привидениях, наверное, пытаясь подготовиться к возможному исходу.
В Лондоне мы встретили друга Скотта Шейна Лесли — его тетушкой была леди Рэндольф Черчилль, чей сын Винстон пообедал со своей матушкой и с нами, а затем вернулся к своим делам, которыми его в полной мере снабжала какая-то важная должность. Тогда меня, еще совсем молодую, недостаточно впечатлил Лондон и его знаменитости, которые в той же мере казались мне напыщенными занудами, в какой я, должно быть, казалась им глупой простушкой.
Мы посетили Париж, Венецию, Флоренцию и Рим. Было странно видеть, как алкоголь подают открыто, хотя, конечно, ничего удивительного здесь не было — сухой закон в Европе не действовал. После полутысячи впечатляющих статуй, соборов, фонтанов, аллей и вилл наши глаза и мозги окончательно замылились. Мы были совершенно невежественными туристами и потому мало вынесли для себя из этого опыта.
Наше невежество никуда не делось, когда в июле мы вернулись в Штаты. Отправились в Монтгомери, уверенные, что поселимся там, чтобы быть поближе к моим родным, которые смогут обеспечить нам столь необходимую помощь и поддержку, когда родится малыш. Интересно, потому ли, что нас со Скоттом так закружила привычная нам повседневность, никто из нас не осознал, что жизнь в Монтгомери будет для Скотта так же невыносима, как и в прошлый раз?
Погостив несколько дней у моих родителей и повстречавшись с несколькими друзьями, даже я почувствовала себя совершенно чужой. Хотя я уже пресытилась впечатлениями после отъезда из Нью-Йорка, Юг казался слишком отсталым, слишком медлительным и к тому же невыносимо душным для моего положения. Постоянное неодобрение моего отца упростило решение, и к концу июля мы уже подыскивали дом в Сент-Поле.
Есть специальный термин, обозначающий людей, которые перемещаются с места на место и нигде не могут осесть надолго: «кочевники». И есть специальный термин для людей, которые просто не могут не вляпаться в неприятности; откровенно говоря, таких терминов немало. «Нестабильные», «безответственные», «заблудшие» — это только некоторые из них.
Неприятности бывают разные. Сложности с деньгами и семейные дрязги, размолвки с друзьями и разногласия с домовладельцем, проблемы с алкоголем и проблемы с законом. Из тех неприятностей, которые с ходу приходят мне в голову, мы познали все. А в некоторых стали настоящими экспертами. Порой я задумываюсь: не ищут ли творческие люди проблем, как цветок ищет солнечного света…
Единственная часть моей жизни, которая никогда не доставляла мне серьезных проблем,
Роды были долгими и ужасными — то есть тоже ничем не выдающимися. Когда я, кашляя и моргая, пробилась через туман обезболивающих, то увидела у своей кровати Скотта и медсестру, которая принесла младенца. Скотт держал в руках блокнот и улыбался так, будто хотел сказать: «Смотрите, что я сотворил!» Словно он первый отец в истории человечества или самолично родил этого ребенка.
Белое одеяльце малыша мне ни о чем не говорило.
— Это мальчик или девочка?
— А ты не помнишь? Ты то приходила в себя, то снова отключалась, — сказал он. — У нас дочка! Ты сказала, что надеешься, она вырастет «хорошенькой дурочкой», но мы не будем тебя этим попрекать.
Сестра положила спеленатого ребенка мне в руки, и мои глаза наполнились слезами.
— Ну здравствуй, крошка Патрисия, — сказала я, щекоча ее под подбородком костяшками пальцев.
Скотт склонился над нами и погладил ее по покрытой пушком голове.
— Вообще-то я подумал… Она не слишком похожа на Патрисию. Что скажешь, если мы назовем ее Франческой? Франческа Скотт Фицджеральд.
— Но… ее зовут Патрисия. Все это время я называла ее именно так.
— Франческа Скотт — ей очень подойдет, не находишь? Ведь она родилась в моем родном городе. Нужно думать о будущем девочки. Нет ничего уникального в том, чтобы быть Патрисией Фицджеральд — право слово, дорогая, это слишком обыкновенно. Ирландцы только и делают, что называют своих дочерей и сыновей всякими «Патами».
Тут вернулась сестра, и Скотт спросил ее:
— Что, если назвать ее Франческой Скотт Фицджеральд? Мы будем называть ее Скотти.
— Очень остроумно! Имя знаменитого отца — ей это понравится, это такая честь!
— Вот только ее зовут Патрисия, — напомнила я, все еще плывя в каком-то мареве. Разговор развивался слишком быстро. — Мы договорились, что это Патрисия.
— Что ж, тоже милое имя. Ничего особенного, но мило. Однако нужно иметь в виду, что она не обычный ребенок, верно?
— Это ее наследие, — сказал Скотт.
— Именно. — Сестра забрала малышку у меня из рук. — А теперь мамочке нужно отдохнуть, так что мы с вами, — она кивнула Скотту, — и с тобой, малышка Франческа, пойдем отсюда.
— Скотти, — он тронул ее крошечный носик.
— Патрисия, — выдохнула я.
Но я знала, что Скотт повторит тот же номер с каждым, кто попадется на пути, и все с ним согласятся. Никто не будет возражать своему харизматичному герою, выходцу этого городка. И все же я еще несколько недель упрямо защищала свою позицию, позволяя надежде возобладать над здравым смыслом.
В итоге я устала от борьбы, и Скотт победил.
Глава 19
Мы провели исключительно нелепо бесконечно морозную зиму 1922 года в компании многочисленных старых друзей Скотта. Мой тягучий южный выговор, который никогда не создавал неудобств в Нью-Йорке, здесь оказался проблемой. «Повтори, пожалуйста, дорогуша» превратилось в бесконечную присказку. Когда я говорила «Клянусь, если я никогда больше не увижу ни одной снежинки, это и то будет слишком скоро!», кто-нибудь обязательно спрашивал: «Санежин — это какое-то южное выражение? Мне кажется, у нас тут так не говорят».