Явье сердце, навья душа
Шрифт:
Яснорада слетела с крыльца, едва ли кубарем не скатилась. Добежать до берега реки Смородины, ступить на раскаленный мост… Баюн мчался за ней. То окликал Яснораду по имени, то просто издавал свое странное, жалобное «мяв», словно от волнения позабыл все человеческие слова.
Богдан стоял на Калиновом мосту. Непривычно было видеть его без гуслей, еще непривычней — просто видеть его, растерянного… здесь. Он еще не гость, раз в дверь ее избы не постучался, но уже мертвый. Или… нет?
«Нет», — выдохнула Яснорада едва слышно.
В конце моста, там,
А она не могла позволить этому случиться.
В ней до сих пор тлел ужас, который пришел вместе с правдой. Ощущение, что мир — живой мир — однажды просто ее отверг. Что она, как ни страшно это признавать, неживая. Жить с этим (какая насмешка!) было тяжело, смириться — и вовсе невозможно. А у Богдана в его мире осталась любящая семья, за которой она подглядела самым краешком глаза. Друг. Музыка. Настоящая жизнь.
Добежав до Богдана, Яснорада толкнула его в грудь. Толкнула с силой, обеими ладонями, вызвав вспышку удивления в серых глазах. Он не ждал удара, лишь потому оступился.
Гости, ведомые кем-то ли, чем-то (может, самой Навью), и знать не знали, откуда появились и куда идут. Яснорада вспомнила их пустые, стеклянные, словно бусины, взгляды, и невольно поежилась. Когда они шли по Калиновому мосту, они были что те смешные фигурки, которые передвигают по шахматной доске. Ягая вырезала их как-то — в Яви (а где же еще?) подсмотрела. Пыталась Яснораду научить, да обе запутались.
Околдованные, одурманенные царством мертвых, гости не знали, что выход из него находится прямо за их спинами. А иначе как объяснить, что прореха поглотила Богдана, будто голодный кот — лакомство, и захлопнулась, ничего после себя не оставив?
Яснорада стояла, ошалело глядя перед собой. Сердце ее колотилось. Едва мелькнула мысль, какое же упрямое это фантомное, давно не бьющееся сердце, как ее перебила другая: «Пора бежать».
Не успела.
— Снова ты, — пророкотал Змей.
На сей раз три его головы вырвались из туманного марева. Остальные, укрывшись серым полотном, будто пытались урвать еще толику сладкой дремы.
Яснорада вскрикнула. Не сразу тело отозвалось на угрозу. Не сразу ослабевшие ноги понесли ее назад. Вслед донеслось рассерженное шипение, спину опалил жар. Злости в голосе Змея в этот раз было куда больше. И огонь его в этот раз был сильней.
Яснорада бежала, что было сил, и достигла конца Калинова моста, не попавшись Змею. Ведущие в город ворота были открыты, рядом застыла Морана. Прежде царица, должно быть, терпеливо поджидала гостей за воротами, пока Ягая или Яснорада баню для них топили, а потом кормили, омытых, от следов Яви очищенных, совершая тем самым священный ритуал. Ждала, паучиха, попавших в ее липкую сеть мушек, чтобы воспоминания отобрать. Но кто-то — или сам мертвый город —
Подле Мораны стояла Мара — должно быть, готовилась постичь новую для себя науку. Как Яснорада по воле Ягой стала привратницей, так и Мару готовили… вот только к чему? К тому, чтобы отнимала у людей их воспоминания да заключала на бересту? Ведь при бессмертной Моране царевной она будет вечно, а царицей не станет никогда.
Морана была зла. Очень зла. Даром только огонь, как Змей, не выдыхала. Но взгляд ее, обращенный на Яснораду, полыхал.
— Как посмела ты забрать у меня новую душу? Нового жителя города моего?
Ответить Яснораде было нечего.
Она знала, что скажет Ягая: «Зачем нарушила порядок вещей?» И для матери у нее не было ответа. Того, что так легко облечь в слова, что объяснил бы бушевавшие внутри чувства и слепое, безликое, безымянное ощущение… Нет, имя Яснорада ему все-таки нашла.
«Так правильно. Так надо».
Вот только она опасалась, что ни Ягой, ни разъяренной Моране чувств ее не разделить.
Яснорада поспешно вернулась в избу — не только для того, чтобы скрыться от палящего взора царицы. Нужно было убедиться, что ее стихийный поступок привел к чему-то хорошему. Что Явь впустила Богдана обратно. Что с ним сейчас все… в порядке.
За последнее Яснорада беспокоилась больше всего. Кто знает, какие законы мироздания она нарушила, просто столкнув гостя с Калинова моста? Кто знает, чем произошедшее для него обернется?
Блюдце не отзывалось, сколько Яснорада ни просила. Яблочко катилось и катилось, но поверхность волшебной вещицы оставалась равнодушным серебром. Оно не могло отыскать Богдана в Яви.
Горячие слезы брызнули из глаз. Непривычное, чуждое ей ощущение — Яснорада плакала впервые за целую жизнь. Там, где нет места мечтам, нет места и разочарованиям. В Кащеевом граде не знали слез — оттого, наверное, что жизни настоящей не знали.
И платком, и подушкой, и утешителем стал для нее Баюн. Яснорада уткнулась лицом в пушистый мех и сидела так, на полу перед блюдцем, пока не пришла Ягая.
Она ворвалась вместе со сквозняком. Яснорада подняла мокрые глаза, и ее окатило новым порывом холода. Если в глазах Мораны, у которой отобрали игрушку и героя ненаписанных историй, полыхало пламя, то во взгляде Ягой застыл обжигающий лед.
— О чем ты только думала? Зачем помчалась мальчишку спасать? Чужака совсем, незнакомца?
— Он был первым, кого я увидела в Яви. И неспроста блюдце показало мне Богдана именно тогда, когда ему угрожала опасность, — шмыгнув носом, твердо сказала Яснорада. Она знала, что оправдываться перед Ягой придется. Не знала только, сможет ли найти верные слова. — Это не случайность. Не может ею быть.
Что-то невысказанное нашла Ягая в ее глазах. Не стала обнимать, как сделали бы матери в сказках — или явьих историях. Но взгляд ее смягчился, холодом жечь перестал.
— Ох, что же ты наделала…