Явье сердце, навья душа

Арнелл Марго

Вот Мара и блуждала от дворца до ворот, от одного края города до другого. И за изгородь заглянула, что с одной стороны оторачивал лес терновый, а с другой — Калинов мост. Обойдя весь Кащеев град, а с ним — и все Сороковое царство, Мара вернулась во дворец с заполонившим нутро беспокойным, зудящим чувством. И с одной лишь мыслью, бьющейся в голове.

«И это… все?»

Это и есть все хваленое Кащеево царство? Все ее владения?

Название переполнявшему ее чувству Мара отыскала нескоро. Случай

помог. Однажды она так глубоко ушла в свои мысли, что не справилась с простейшим колдовством. Не сумела вьюгой обернуться, чтобы комнату взявшимся из воздуха снегом запорошить. Этим чарам Морана, тоскующая по зиме, ее учила.

Царица, не привыкшая юлить и прятать горькую правду за сладкой глазурью, обронила:

— Я разочарована, Мара.

Что же… В этом чувстве Морана теперь была не одинока.

***

Земля влажно чавкала под их ногами, словно беззубая старушка. Топь здесь была как будто живая… и очень голодная. Яснорада охнула — правый сапожек по щиколотку провалился в трясину и мгновенно заполнился водой.

— За мной иди, — деловито велел Баюн.

Яснорада послушалась. Он больше нее знал — и не только оттого, что родился в Нави, тогда как она о жизни за пределами мертвого города из книг только и узнавала. Баюн и сам был ведом — чужим шепотом.

Вязкую тишину болот нарушили нечеловечьи крики. Не страшные совсем, но Яснораде слышать их прежде не доводилось.

— Болотники забавляются, — неодобрительно пробурчал Баюн. — Крякают, пересмешники, совсем как утки.

Яснорада шла вслед за котом, по проложенным им безопасным тропкам между вадьями и чарусами. Но при каждом шаге у нее отчего-то замирало сердце. Порой казалось, что ногу затягивает трясиной, и сердце ухало вниз, чтобы потом взлететь под самое горло.

— Гляди, — тихо сказал Баюн.

Впереди повисли в воздухе странные светлячки — большие, яркие огонечки. Сбились в кучу, преграждая им путь. Пройти через них отчего-то казалось невозможным. Обойти их — точно в трясину угодить.

— Кто это? — шепнула Яснорада.

Чувствовала — «кто», не «что»: жила в огоньках этих странная сила. Быть может, она и дарила им этот призрачный свет.

— Не знаю.

— Что говорят голоса твои?

— Ничего не говорят, — проворчал Баюн. — Спугнул их кто-то. Или место для них нехорошее. А огоньки эти… просто шепчут. Не разобрать.

Ничего плохого те не делали. Держались на расстоянии, не приближались, не ухали, как болотники, и не пугали. Но и пускать вперед, на тропу из кочек, не спешили.

— Не могли бы вы нас пропустить? — откашлявшись, вежливо спросила Яснорада.

Теперь их шепот расслышала даже она. Шипяще-свистящий, далекий — несмотря на совсем небольшое расстояние, что разделяло путников и жителей болот.

— Может,

вам холодно? — осторожно спросила Яснорада.

Ее-то озноб вовсю щипал за позвоночник.

Они оба с Баюном вздрогнули, когда раздалось многоголосое, далекое эхо:

— Х-х-холодно.

Яснорада поспешно стянула с плеч вязаную шаль и протянула ближайшему огоньку. Не было протянутой к ней руки, но шаль в то же мгновение исчезла. А земля довольно причмокнула.

— Ты слышишь их? — удивился кот. Пригляделся к ней, прищурился: — Позеленела ты что-то, Яснорадушка. Нехорошо тебе?

Яснорада вскинула на него удивленные глаза. Чувствовала она себя сносно, но в душу уже закралось сомнение.

— Может, голоса твои не про ту ягоду тебе нашептали?

— Быть не может, — заступился Баюн то ли за них, то ли за себя.

Часть огоньков, что сгрудились вокруг незадачливых путников, выстроилась стройной грядой. Яснорада с Баюном прошли вдоль нее — неспешно, осторожно, ногами и лапами ощупывая почву, прежде чем сделать следующий шаг.

Тропа, очерченная болотными огоньками, закончилась. Болото — нет.

— Может, вы голодны? — предприняла вторую попытку Яснорада.

— Г-гол-лодны.

Она расстелила скатерть-самобранку на рыхлой дернине, попросила мысленно о сыре, молоке и каравае. В тот же миг болотный огонек потянул скатерть на себя, и земля под ней жадно разверзлась.

— Подождите!

— Н-не от-тдашь?

Яснорада вздохнула, с тоской глядя на подарок Ягой. Еще один кусочек прежней жизни, и тот хотела поглотить топь болотная.

— Отдам. — А сама будто от сердца ее отрывала.

— Правильно, — шепнул Баюн. — Не поможет нам сытое брюхо, если в болотах заплутаем.

— Не в сытом брюхе дело. Навь уже многое отняла у меня — терем родной и Ягую. Даже к невестам Полоза, пусть не слишком они меня жаловали, я привыкла. Что останется у меня, если всю мою жизнь прошлую отберут по кусочкам?

— У тебя останусь я.

Яснорада рассмеялась сквозь навернувшиеся на глаза слезы, почесала кошачье ухо. А когда подняла взгляд, увидела облепленную огоньками сухонькую старушку. Маленькую, горбатую, с крючковатым носом и неопрятными, тиной покрытыми седыми волосами.

— Что ходите тут, топи мои топчите?

— Простите нас. Мы не хотели топи топтать, — невинно отозвалась Яснорада.

— А чего хотели?

— До Навьих городов добраться. До Чуди.

Что делать им там, Яснорада еще не придумала. Родителей искать, это ясно, вот только как?

— Нравишься, девица, ты мне. Щедрая, вежливая. Огонькам в просьбе не отказала, спросила, что им надобно, одежкой своей согрела, краюху хлеба дала.

«Если бы только краюху», — подумала Яснорада, с тоской вспоминая скатерть-самобранку.