Явье сердце, навья душа
Шрифт:
— Нельзя так, — тихо, но твердо сказала Яснорада. — Она должна знать, какая ее ждет участь.
— Заступаешься за ту, что искони тебя инаковостью попрекала? — с жесткой усмешкой спросила царица.
Мягкость Яснорады казалась ей малодушием.
— Мертвые тоже имеют право на жизнь, — тихо сказала она, вкладывая в слова собственный смысл.
Морана хрипло рассмеялась. Невесты Полоза вскинули головы. Пронзали Яснораду колкими, что снежинки, взглядами, пытаясь понять, чем смогла она развеселить царицу.
— Ох, не жалей ее, ничего о ней не зная, — отсмеявшись, сказала Морана.
— И что
— Имя ее настоящее я забрала. И может, тем сослужила ей хорошую службу. Ни Добрыня, ни другие молодцы, которых она до смерти довела, теперь ее не найдут.
Добрыня... Отчего это имя так ей знакомо?
— Я сама дала Маринке новое имя. Слава ей, я знаю, ой как дорога. — Морана расхохоталась, безмерно собой довольная. — Колдуньей при жизни была Маринка. Той, что мужей очаровывала, что женихов своих в туров превращала, если чем-то ей, своенравной, не угодили.
— Туры? — непонимающе спросила Яснорада.
И ведь знала и это слово откуда-то…
Царица указала на одного из созданий Драгославы, что бродил по дворцу. Того, что с двумя камнями вместо копыт и мощным телом, в прыжке, казалось, способным пробить в стене дыру. Голову его венчали длинные рога, расходящиеся в стороны, как раскинутые руки.
— Не тур, конечно, но его подобие. То, что осталось от вынутых из ее головы воспоминаний.
Яснорада хмурилась, стараясь выудить из собственной памяти отголоски чужих историй. И, пускай и не сразу, но вспомнилась ей одна, про богатыря Добрыню.
Наказала ему мать держаться поодаль от колдуньи Маринки, что своими чарами девятерых богатырей и простого люду извела — как лес дремучий, заколдованный, одурманила, завлекла к себе и погубила. Добрыня следовал материнскому наказу, пока, блуждая по городу, не приметил воркующих голубков и не почувствовал в них что-то неладное, колдовское. Пустил стрелу каленую, а она возьми и угоди в окно высокого терема. Терема, в котором и жила коварная колдунья Маринка. Как Добрыня пришел за стрелой, она увлечь его попыталась. Воспротивился он, и тогда в ход пошло ее колдовство. Маринка наказала Добрыню за несговорчивость, за то, что посмел ей противостоять — превратила его в златорогого тура. Буйный зверь долго бесновался на воле, сея разрушение, точно зерно. Скотину, птиц и скакунов родной тетки растоптал. Та узнала в страшном звере околдованного родного племянника, обернулась сорокой и когда Маринка отказалась облик Добрыне возвращать, ее саму в сороку превратила.
Колдунья на сорочих крыльях полетела к Добрыне-туру, села на рога и прошептала: «Согласишься пойти со мной под венец, верну тебе облик человеческий». Добрыня дал ей обещание жениться. Расколдовала его Маринка и сама стала девицей.
От скуки ли или от злости в ней неутихающей, после свадьбы она снова чары свои затеяла. Превращала Добрыню то в горностая, то в сокола. Он бился в родных стенах, когти ломал, пока жена-колдовка потешалась над его бессилием. Измученный, Добрыня попросил хоть на время обратить его человеком. Не чуя подвоха, Маринка его просьбу исполнила. А богатырь подал знак своим слугам и поданной ему острой саблей снес Маринке голову. Люди, что избавились от коварной и злой колдуньи, были только рады.
А Яснорада все пыталась
— Вы наказываете ее за то, что сделала?
— Наказываю? — удивилась Морана. — Да кто я такая, чтобы судить души? Что ты, я Маринкой почти восхищаюсь. Чарами — отголоском того, что от прежней жизни осталось, — она меня развлекает. Да и схоже наше с ней колдовство. Я иллюзии сотворяю, она в бездушные поделки вдыхает жизнь. Но всякое создание способно меня утомить. Не вина Маринки, что ее час почти пробил.
И к беседе с Яснорадой царица потеряла интерес. Поднялась и прошла мимо сидящей у окна Мары. Та вышивала что-то — ровно, гладко, ниточка к ниточке… как всегда. Драгослава едко называла ее «совершенством», но правды в этих словах было больше, чем желчи и ядовитой зависти. Мара была безупречна в каждом своем движении, в каждом, даже едва уловимом, жесте. Пока остальные показывали грацию в танце, мастерство в пении, ум и утонченность в стихосложении, дочь Кащея и Мораны могла просто стоять… и тем вызывать у других восхищение.
Яснорада подошла к Драгославе близко, чтобы другие не услышали их разговор. Подобрать нужные слова оказалось непросто, и недоумение в глазах бывшей колдовки Маринки стало оборачиваться раздражением.
— Не выходи замуж за Полоза, — выпалила Яснорада.
Знала, что не сумеет объяснить Драгославе, с чего вдруг той, уже оставившей за порогом мира живых собственное имя, нужно оставить и заветную мечту. Не сумеет, потому что обещала Ягой не выдавать того, что узнала. И выдать, что сказала царица, Яснорада тоже не могла.
— Он заберет тебя в темное подземелье, в котором ты останешься совсем одна.
— Вот и хорошо, — не растерявшись, отозвалась Драгослава. — Отдохну от твоего болтливого языка.
Укол несправедливый, привычный, а потому совсем безболезненный. Яснорада стояла на своем:
— Не ходи. Свобода обернется неволей, а радость — тоской. И никакое золото вернуть утерянное счастье не поможет.
«Прислушайся, — мысленно взмолилась она. — Хоть раз».
— Ты у нас ведьмой заделалась? — в лицо ей расхохоталась Драгослава.
Яснорада твердо выдержала ее взгляд. Не опустила глаза и заискивать не стала.
— Я тебя предупредила. Но воля твоя.
Развернувшись, она встретилась с застывшим, словно река зимой, взглядом Мары. Услышать беседу царевна не могла, а секретничать с ней Драгослава не станет. Но, уходя, Яснорада ощущала змейкой ползущий по спине холод. И не скажешь сразу, страх ли это навлечь на себя гнев Мораны или следующий за ней царевин взгляд.
Глава девятая. Сороковое царство
— Почему скатерть-самобранка слушается тебя, как не слушается Морану?
Ягая и Яснорада спозаранку готовились к приему гостей: банную печь растапливали, на стол накрывали. Часто гости через их дом текли единым потоком — едва изба поворачивалась вокруг своей оси, пропуская одного сквозь открытые городские ворота, дверь открывалась, чтобы впустить другого. Дверь в избу была заговоренная — впускала гостей лишь тогда, когда того хотела Ягая. А другие, верно, стояли на Калиновом мосту в ожидании своего часа, не ведая, что за стеной тумана притаился многоголовый Змей.