Явье сердце, навья душа
Шрифт:
— Так то люди Яви.
Баюн снова мотнул головой.
— Не только люди Яви, Яснорадушка. Каждое существо когда-то рождалось иным — маленьким, беззащитным и слабым.
— И ты, значит, был когда-то крохотным слепым котенком? — улыбнулась она.
Баюн фыркнул, словно негодуя, что кто-то вообще мог подобное допустить. А после вздохнул, понурившись.
— Да. Но я был очень симпатичным котенком!
— Даже не сомневаюсь, — посмеиваясь, заверила Яснорада.
— Я к тому говорю, что ты, создание Нави, не могла родиться такой — юной красавицей, девицей на выданье,
— Перестань, — смущенно рассмеялась она.
Совсем некстати Яснорада вспомнила про Богдана. В груди заныло от ощутимой почти тревоги. Она вынула из холщовой сумки, что с собой из дома Ягой взяла, драгоценное блюдце. Но помедлила, никак не решаясь заговорить волшебное яблочко.
— Да, не могла, — тихо сказала Яснорада. — Морана, верно, память мою забрала… или ее проклятое царство. Увязшее в болоте, закостеневшее, не терпящее никаких перемен. Лишь те из них, что выгодны самой Моране.
— Змеевик, например.
Яснорада кивнула, задумчиво вглядываясь в линию горизонта. Ягая сказала, что нашла ее лежащей на земле, нагой и… одинокой. Что случилось с ней? Где ее родители? Кто они? Как найти их теперь в огромной Нави? И, наверное, главный вопрос, который она усиленно от себя гнала…
Почему родители ее оставили?
Яснорада тряхнула расплетенной косой. Не о себе она должна сейчас думать, а о том, в чью судьбу так грубо вмешалась. Не навредил ли Богдану ее порыв? Не привел ли к чему-то… непоправимому?
Собравшись с духом, она пустила яблочко по серебру… но, как и в прошлый раз, не дождалась ответа. Сидела на коленях прямо на траве, испачкав подол платья в яркой, сочной зелени, и пустым взглядом смотрела на блюдце.
Баюн утешительно коснулся пушистой лапой ее руки. От мягких подушечек по коже снова разбежались в стороны теплые лучики. Что-то колкое в горле растаяло.
— Идем, — устало сказала коту Яснорада.
Поднявшись, спрятала в сумку блюдце с яблочком. Шагнула вперед, отводя ветку от лица, и громко охнула. Баюн подпрыгнул от неожиданности, схватился лапой за сердце.
— Чего кричишь?
А ей бы сказать, с чего, да только она не знала, как облечь ощущения в слова.
— Я будто леса коснулась, — с трепетом выдохнула Яснорада.
Кот фыркнул.
— Так лес это и есть.
— Нет… Самой сути его… Понимаешь?
— Не понимаю, — признался Баюн.
Яснорада хотела было объяснить — хотя бы попытаться, но кошачьи уши вдруг встали торчком, а глаза снова выросли до размеров маленького блюдца.
— Что? — перепугалась она.
Кто знает, что вообще ждать от дикого леса? Чего ждать от Нави?
— Слышишь? — шепнул Баюн.
Зажмурился, наклонив голову.
— Ничего не слышу, — почему-то шепотом отозвалась Яснорада. Все звуки, что до нее доносились — шелест листьев на ветру. — А что слышишь ты?
— Голоса.
И все. Будто это многое объясняло.
Из книг Ягой Яснорада знала о тех, кто слышал голоса. И были это люди или безумные, или одаренные. Последние слышали призраков, духов. Неужели те существовали и в Нави?
Яснорада, которая всю жизнь прожила на мертвой земле, не должна была их, невидимых,
Баюн глянул на куст с алеющими на нем ягодами.
— Малина это лесная. Вкусная, говорят. Можно есть.
— Кто говорит?
И снова:
— Голоса.
Яснорада не стала его расспрашивать. Пока не стала. Странно, но тем, кто ее пугал, она отчего-то верила. Наверное, оттого, что слышал их Баюн. Она набрала ягод в подол, попробовала — сочные, сладкие. Коту предложила, но он отказался. Ягоды все-таки — не каравай.
Они продолжили путь. Через кусты волчеягодника, боярышника и орешника (все названия Баюн, который вдруг сделался ученым котом, подсказал). Через листву, что зеленым кружевом оплела стволы деревьев. Через родники с ледяной и такой вкусной водой, что оторваться от нее было невозможно.
В Нави Баюн стал на редкость болтлив. Он был словно слепой, что прозрел божьей волей и теперь спешил поделиться со всеми любой увиденной мелочью. Он рассказывал Яснораде обо всех деревьях, что они встречали, обо всех ягодах, которые клали в рот. И если поначалу она ловила каждое слово, то вскоре голова распухла от втиснутых в нее знаний и грозила расколоться, будто брошенный наземь переспелый плод.
— Дай передышку, — взмолилась наконец Яснорада.
Баюн обиженно замолчал.
Ночевали они на расстеленном толстом одеяле. Из нагретой солнцем земли понемногу уходило тепло, а в Баюне, что приткнулся к ее боку, оно жило постоянно. О кота Яснорада и грелась, уткнувшись носом в мягкую шерсть. И снова чувствовала то странное, что не могла завернуть в обертку из слов. Но что изменилось?
И вдруг она поняла: «Обереги Ягой». Те, что были сброшены с запястий и пальцев на пол подземелья. Те, что скрывали живую сущность Яснорады от взглядов Мораны, Кащея и невест Полоза. Обереги накрывали ее, словно вуаль — невесту, пеленой энергии пустой, мертвой. И без них Яснорада была что тот слепой, нежданно прозревший.
Она не вела счет минувшим часам, но подошва ее сапожек протиралась все больше, а лес все тянулся вдаль.
Яснорада снова попросила о привале — слабое, живое человеческое тело просило отдыха, воды и пищи. Ягая прошагала бы сотни верст без передышки и не устала бы. При мысли о Ягой заныло сердце. Как она там? Все еще встречает и провожает гостей? Думает ли о ней, вспоминает? Позади остался странный, неродной Яснораде, но… дом. Впереди темным пологом раскинулась неизвестность.
Яснорада присела в корнях огромного дерева, развернула скатерть-самобранку.
— Дуб это, — со странным теплом промолвил Баюн.
Знала Яснорада, что кошки Яви часто взбираются на деревья, но представить Баюна на дубовых ветвях не смогла. Да под ним самая толстая ветка обломится!
Баюн, размышляя о чем-то своем, опустился на задние лапы. Голова его оказалась на уровне росшего рядом куста, а сам этот куст доходил Яснораде почти до бедер. И когда Баюн так вымахать успел? Она вспомнила, как несла кота через Калинов мост. Сейчас не смогла бы пронести его и несколько саженей. Да и на руки едва ли подняла.