Явье сердце, навья душа
Шрифт:
— Лучше, не лучше, этого мы уже не узнаем, — неодобрительно бросил Вий. Не привык он, чтобы ему перечили. — Уходи. И неведомую живность свою, что оставила на одежде твоей волосы, тоже забери.
— Это называется шерсть, — потерянная, зачем-то выдавила Яснорада.
И все же стало немного — самую малость — легче. В своем изгнании она будет не одна.
В голове шумело, в сухое горло словно набили песка. Яснорада обернулась к Ягой, и на лице неродной, но матери, увидела все то, что чувствовала сама. И больней всего,
Яснорада порывисто шагнула вперед и… обняла ее. Хотела сказать, что уходить не хочет — и пускай мертвый город совсем не для нее, пускай чужая земля была ее настоящей родиной. Хотела сказать, что не держит обиды. Многое хотела сказать, но слезы обеих словно скрепили их, провели тоненькую связь между ними. Яснорада видела в плачущей Ягой все невысказанное, а Ягая — мудрая, знающая, на сей раз будто не находила слов. Только одно шепнула на прощание:
— Прости.
Ягая не смогла бы пойти с ней — Навь бы не приняла. И Яснорада, пусть и поедал ее изнутри страх перемен, не просила.
Ягая словно очнулась, сказала веско:
— Вещицы диковинные из сундука моего возьми, тебе я их завещаю. Скатерть-самобранку да волшебный клубок, что дорогу тебе укажет. И блюдце серебряное забери.
— Не могу, — качнула головой Яснорада.
Запертая в царстве мертвых, предназначенная лишь ему, тосковала ведьма-привратница. Яснорада не посмела бы отобрать у Ягой единственную отдушину.
Та коснулась ее ладони, крепко сжала.
— Возьми. Пусть будет моим тебе подарком на память. А клубок… пусть он ведет тебя к Чуди. Неподалеку я тебя и нашла. Забрала, глупая, ценой немыслимой.
«Какой?» — хотелось спросить Яснораде.
Но она не спросила. Не решилась.
Яснорада вернулась в избу, собрала котомку. Баюн кружил рядом, уставившись на нее глазами-блюдцами.
— Я живая, Баюн, — устало сказала она.
И радоваться бы, но радость в ней не появилась до сих пор, да и вряд ли когда-нибудь появится. Мертвая, Яснорада была на своем месте. У нее было дело, была семья и подруга — если Иринка, конечно, могла считаться таковой. Оказавшись живой, она вдруг стала никому не нужна. Чужой стала, лишней.
— Я живая, и теперь мне придется отправиться в Навь, откуда я родом. И тебя, Вий сказал, я должна с собой забрать.
— Я бы и сам пошел, — выпятил белую грудку Баюн. — Даже если б не звали.
Яснорада позволила себе слабую улыбку.
Ягая в избу так и не вернулась — то ли Морана с Кащеем задержали, то ли сам Вий. А потому последними стали их объятия в подземелье.
Яснорада прошла через весь город. Сейчас, без оберегов Ягой, он казался ей еще более чуждым и неправильным. Казалось, он пеплом пропах, а вместо камушков под ноги попадались кости. Яснорада знала, что это разум чудит, мрачные рисует картины. Но не могла отделаться от мысли, что идет она по царству мертвому,
Вместе с Баюном подошла Яснорада к воротам, которые были закрыты столько, сколько она себя помнила.
Страшно.
Страшно решиться на перемены — даже тогда, когда не дали выбора. Страшно сделать первый шаг им навстречу… но Яснорада его сделала. Чужая для Яви, оторванная от Нави с рождения и даже царством мертвых отвергнутая… Знать бы, что ждет ее в конце пути. И какой он, конец ее, будет?
«Я — цветок Нави, с корнем вырванный из живой земли. Я — цветок, теперь вырванный и из земли мертвой».
Глава четырнадцатая. Навь
Путь через терновый лес показался вечностью. Яснорада исколола кожу о согнутые к земле колючие ветви, изодрала одежду о шипы. Пока она продиралась сквозь терн, Баюн бежал впереди. Юркий, пускай и немного толстенький, он пролазил в просветы между ощетинившимися колючками ветвями и, сидя на земле, смотрел на Яснораду — сочувственно и слегка виновато. Однако и Баюн оставил на шипах немало клоков черной шерсти, как она — клочки светлой ткани, нити вязаной шали и алую кровь.
Перемены свалились на голову, едва Яснорада перешагнула выложенную терном границу, что отделяла мертвые земли Кащеева царство от Нави. Стоило очутиться на опушке леса, и ее всю словно омыло солнечным светом.
Яснорада ахнула. Вот оно откуда, это солнце, что рассыпало веснушки по ее щекам. То, что грело и било в глаза, ослепляя, а не тускло светило откуда-то с вышины. А еще… Запахи. Они обрушились на нее снежной лавиной, погребая под собой с трудом обретенное спокойствие.
— Так пахнет лес? Он действительно так пахнет?
Яснорада стояла, втягивая носом воздух с примесью чего-то незнакомого. Не сладкого, не горького, просто… другого.
— Родиной пахнет, — вдруг прошептал Баюн. От восторга забыл даже лапу на землю поставить — так и держал ее на весу. — Я ж отсюда, из этого леса пришел.
— Значит, твою родную землю мы отыскали. Осталось отыскать мою.
Горечь Яснорада спрятать не успела. Ягая не мать ей… Примириться с этим знанием непросто.
Баюн уселся на землю и лапы хвостом обернул. А потом деловито спросил:
— Скажи, Яснорадушка, что последнее ты помнишь о Нави? Надо ж знать нам, откуда поиски начинать…
— Ничего не помню, — вздохнула она. — О Нави. Помню только, как появилась на свет в избе Ягой. Вот такой, какая сейчас есть.
Баюн помотал пушистой головой.
— Люди такими не рождаются, — назидательно сказал он.
Яснорада это, разумеется, знала. Читала о розовощеких младенцах, пахнущих присыпкой и молоком. Тех, что даже говорить не умели — только угукать. Тех, что не умели даже ходить, и только лежали в своих крохотных колыбельках, словно самые красивые в мире куколки.