Я - Степан Разин
Шрифт:
– Леско?
– Я здесь, Степан Тимофеевич, - рядом неслышно вырос есаул, который старался не смотреть на меня, хмурился, кусал тонкие губы - видать, жалел утопшего.
– Приготовь струг гулять по Волге-матушке - пойдём мимо Астрахани! приказал я ему глухим голосом.
– Вина возьми два... нет - три бочонка!
* * *
Струг скользил вдоль астраханских стен. Чарки молча наливали, молча поднимали и молча пили.
– Помянем лихого запорожца!
– только и сказал я.
Вечер выдался душным - где-то на юге, в татарских
– Не бойся!
– я протянул ей полную чарку.
– Выпей за упокой души Хвёдора Запорожца. Пей!
– закричал я.
Она робко приняла чашу и, не сводя с меня тёмных, пугливых глаз, долго пила мелкими, судорожными глотками. Наконец, протянула полупустой кубок. Я допил вино и выбросил кубок за борт. Всплеснула вода, из-за туч проглянуло вечернее солнце, и я увидел, как блеснул бок кубка, золотой рыбкой исчезнувший в речной пучине. Казаки молча смотрели на меня - чего теперь им ждать от атамана.
– Волга - мать всех рек, одарила ты меня златом, серебром, золотыми каменьями, наградила меня славой и честью, а я тебе ничего не дал в подарок. Прости, - я поднялся, посмотрел в тёмную воду.
Солнце вновь скрылось, налетел ветер, и чёрное речное зеркало покрылось рябью. Волны били в борт струга. Мрачная тень воды притягивала взор.
– Так возьми же у меня самое дорогое, что у меня есть!
– выкрикнул я и, решившись, подхватил княжну и с размаху кинул её в тёмную воду.
Река успела принять лёгкий девичий крик, и княжна камнем пошла на дно.
Казаки окаменели. Первым опомнился Черкашенин:
– Атаман?!
Леско бросился к борту. Я перехватил его за плечо и бросил на дно струга.
– Сидеть!
– рявкнул я и другим, изменившимся, внезапно севшим голосом сказал: - Всё, Леско, всё... Уже поздно.
Я медленно опустился на скамью, с удивлением чувствуя, как что-то горячее струится из глаз. Такое же горячее, как и кровь - прожигает щёки насквозь, мочет усы и бороду.
– Всё, - тяжело выдохнул я.
– Наливай, Леско, полные чарки - помянем красавицу княжну и запорожского удальца Хвёдора.
* * *
С того самого вечера закончились пиры да гулянья. Я каждый день устраивал смотр казачьему войску. Есаулы учили ратному делу вновь прибывших, ещё необстрелянных людей - беглых стрельцов, ярыжников с патриарших учугов, беглых крестьян. Вспомнив молодость, свои посольства к татарам, договорился с тайшой и купил маленьких, выносливых татарских лошадок. 4 сентября 1669 года я покинул Астрахань, но лишь для того, чтобы вскоре вернуться.
* * *
Меня несколько раз окатили
– Живой, - облегчённо произнёс чей-то голос.
Бояре весело рассмеялись:
– Дюжий, чёрт! Шкура у него дублёная! Как придёт в себя, князь Одоевский приказал водой пытать.
– Воо-одой?!
– удивлённо протянул палач.
– Скоро государь придёт, почтит своим присутствием, так ты не перестарайся, - напомнил голос зеленоглазого дьяка.
– Ничего с ним не станется!
– пробасил палач.
Меня рывком подняли на ноги. Подскочил дьяк:
– Говори, вор, как ты замышлял свои злодейства?!
– Да пошёл ты.., - устало выдохнул я.
– Приготовь его к воде!
– приказал палачу дьяк.
– Такую пытку никто не выдерживает!
– донеслось из боярского угла.
Я посмотрел в ту сторону - князя Долгорукого не было.
– Брейте голову!
– приказал палач своим подмастерьям.
Его хлопцы подхватили меня за руки и бросили на лавку. Где-то в углу жалобно завыл Фрол:
– Покайся, брат!
– Молчи - это всё одно, что постриг в попы!
– Молчи, гнида!
– палач стал скоблить мне макушку остро заточенным ножом.
– У меня ниже свербит - пощекочи между лопаток.
– Я тебе пощекочу!
– Мне всегда был нужен такой умелец, как ты, а то я не знал, что можно с боярами делать!
– Всё - готово!
Помощники подняли меня с лавки и привязали к столбу. Голову закрепили бычьими ремнями с такой силой, что я даже не мог ею пошевелить. На бритую макушку стали размеренно падать студёные водяные капли.
– То огнём, то водой - как дамасский клинок закаляете!
Зеленоглазый дьяк стал напротив меня и улыбнулся. Я закрыл глаза, чтобы его не видеть.
– Потише, чтобы в изумление не вошёл!
– сказал дьяк палачу и зашуршал свитком.
– Пошто, вор, Герасима Евдокимова, царского посланника, в воду кинул?
– Любопытен слишком - знать много хотел! Грамоту у него нашли от государя вашего, чтоб казачью старшину и домовитых натравить на промысел надо мной и моими товарищами. В прорубь я его кинул!
– я раскрыл глаза и посмотрел на дьяка.
Он отвернулся.
Тяжело топая, рядом встал рыжебородый боярин - мухтояровая шуба на волчьем меху распахнута, на груди поверх кафтана золотая цепь с образом божьей матери.
– Тимофей Тургенев, царицынский воевода, по твоему приказу умерщвлён был?
– Очень уж любили его голые люди... Так любили, что посадили в воду и его, и всех царицынских бояр, окромя племянника и детишек боярских пожалели. Смена вырастет.
Боярин ударил меня по лицу.
– Злодей, будь ты проклят!
– он быстро и истово перекрестился.
– По тебе, я вижу, Москва-река тоже сохнет. Ничего, когда-нибудь и тебя к себе примет!
– пообещал я.
Рыжебородого сменил другой боярин, у которого текли капли пота по крупному, веснушчатому лицу.