Я - Степан Разин
Шрифт:
– Я здесь, атаман!
– Сними шубу - жарко что-то стало в ней.
Глаза Прозоровского ожили - он решил, что гроза миновала, но зря - для воеводы всё было впереди. Черкашенин убрал шубу с моих плеч.
– Отдай её князю - холодно ему рядом со мной.
Леско, кривляясь, протянул Прозоровскому шубу. Руки воеводы алчно вцепились в меха. Князь прижал шубу к груди и на губах появилась победная, торжествующая улыбка.
– Разойдёмся по мировому, Степан Тимофеевич!
– руки погладили мех. Ладная шуба...
– Да уж!
– я зло расссмеялся. Иди, Иван Семёнович - не гоже с таким подарком по речке кататься.
– А, может - ещё чарку?
– воевода кивнул на бочонок.
– Хорошее у тебя вино.
– Да там, наверное, уж ничего не осталось. Пришлю я тебе бочонок, коли обещал - дома подарок мой обмоешь.
Князь Прозоровский перекинул шубу через плечо и заторопился к сходням.
– Смотри, чтобы шуба в пору была - жаркая она, опалить может!
– бросил я в спину воеводе.
Воевода хрипло рассмеялся и сошёл на берег.
– Сука! С атамана шубу снял!
– Леско сплюнул в воду.
– А говорят, что это мы разбойнички!
– подхватил Фрол Минаев.
В струге рассмеялись.
– Ничего, робята - придёт срок и мы этих разбойничков пошарпаем, вернём долги! Дорого обойдётся шуба князю!
– Всё вспомнится!
– кивнул Леско.
– Наливай чарки! Выпьем, казаки, за казацкую удаль, за казацкую славу, за свободный казацкий род! За волю!
– Ура!
– грянули хором есаулы и вскинули чарки вверх.
* * *
Астраханский горожанин подал на моего казака жалобу, что тот снасильничал его жёнку. Собрали казачий круг. Вывели насильника казака-молодца: широкоплеч, статен, тёмная поволока синих глаз. Такому и насильничать не надо - любая жёнка полюбит. Смотрит на меня гордо, свободно, смело - чувствует, что атаман поможет и защитит. На голове красная запорожская шапка, лихо заломленная на бок, украшенная золотой диадемой. В ухе блестит золотая серьга, синий кафтан расшит серебряными нитями и перехвачен алым кушаком, из-под которого торчит рукоять другого пистоля и блестящая, отполированная и ничем не украшенная рукоять простой сабли. Улыбаясь, он нагло посматривал на слезливого горожанина-жалобщика.
– Что ж ты, молодец, чужую жёнку опозорил? Или по согласию было?
Казак ухмыльнулся:
– А пёс его знает, батька-атаман - пьян был, не ведаю.
– Он ко мне в дом силой ввалился, когда меня не было, - подал голос горожанин.
– Так ли было?!
– спросил я, нахмурившись.
Казак пожал плечами:
– Я ведь сказал - пьян был, не ведаю.
Он подмигнул мне.
– Худо, что не ведаешь - обидел, унизил человека, который верит нам, верит в казачью справедливость. Ведь обещали не трогать простых людей! Они такие же, как и мы - на обед батоги, на ужин - ослопья. С утра до вечера спину гнут на бояр-батюшек, да на монахов с патриархом.
–
– молодец повёл плечами и с улыбкой оглядел казачий круг.
– Хорошая у вас справедливость, - бросил горожанин.
– А мне сказали, Степан Тимофеевич, что ты за народ стоишь?!
Казак снял с папахи диадему.
– Эй, астраханец, лови!
– он кинул её горожанину.
– В расчёте?
Золотой обруч, украшенный каменьями, упал к ногам горожанина. Тот не стал его поднимать, плюнул рядом с обручем в пыль и хотел идти прочь, но я его задержал.
– Так что делать с тобой, молодец?
– ласково спросил я казака.
– Кто прав - ты или астраханец?
– Гони ты его, батька, я же обещаю больше не пить!
– рассмеялся молодец.
– Нет, вру - пить буду, но в пьянстве озорничать не стану.
– Хорошо, - кивнул я головой.
– Я велю тебя напоить. Приговор таков, я оглядел молча ожидавший круг, - в воду - напоите казачка!
– Атаман?!
– выкрикнул молодец, когда ему начали скручивать руки и отобрали саблю и пистоль.
– Ты променял казака на голодранца?! Жёнку стало жалко?
– Прости казака, - попросил Черноярец.
– Уйди!
– угрюмо ответил я.
– Батька! Атаман! Пощади!
– орал казак, которого тащили к берегу.
– Я с тобой в Исфагань ходил, плавал с тобой по Хвалынскому морю! Атаман!
Казака посадили в струг.
– Прости казака!
– вновь вступился Черноярец.
– То лихой казак - Хвёдор Запорожец.
– Сам ведь тешишься с басурманской княжной, - закричал со струга казак, - а другим не даёшь!
Ему сыпали в рубаху камни и связывали за спиной руки.
– Значит у тебя своя правда?! Тебе можно, а другим нет?! Других в воду сажаешь?!
Струг отошёл от берега.
– Значит тебе можно с басурманкой?
– не унимался казак.
– Правду говорит, - пробормотал Черноярец.
– Замолчи!
– я толкнул есаула в грудь.
Иван упал.
– Правда колит в глаза, атаман?!
– Черноярец вскочил на ноги.
– Уйди, Иван - доведёшь до греха!
Черноярец отошёл в сторону, злобно косясь на меня.
– Атаман! Батька!
– кричал связанный казак.
Струг выплыл на середину реки.
– Атаман! Степан Тимо.., - послышался всплеск и крик замер.
С берега было видно, как возле струга забурлила вода - на поверхности лопались поднимающиеся пузыри.
Казаки хмуро, молча расходились, покидая круг. Я взглянул на застывшего астраханца - он смотрел широко раскрытыми глазами на реку, на то место, где утопили Хвёдора Запорожца.
– Видишь, какая она суровая - правда! Заглянешь ей в глаза и страшно становиться!
Горожанин, словно очнувшись, пугливо оглянулся на меня, молча поклонился в пояс и побежал вдоль реки в город.