Я - Степан Разин

Строкин Валерий

С такой победой можно было возвращаться домой. Слава наша гремела по всей Руси. О нас говорили не только в казацких станицах и городках, не только на улицах Астрахани, Царицына, Симбирска, Казани, Москвы, но и в европейских столицах. Даже на далёком Альбионе узнали имя Стеньки Разина.

Мы повернули к дому, увенчанные славой, перегруженные богатым ясырём и нам никак нельзя было избежать встречи с Астраханью.

– За такие подвиги простит нас государь, помилует!
– говорил я казакам.

Как назло, по дороге наткнулись на две персидские бусы -

ещё одно искушение, не могли же мы их оставить. Одна была набита товаром купца Мухамеда-Кулибека, вторая везла от шаха Аббаса II в подарок великому государю Алексею Михайловичу чистокровных шаховых аргамаков. Таких коней казаки не упустят.

Встали в устье Волги на скалистом острове Четыре Бугра - судили, рядили, как прорываться через Астрахань на Дон. Знали, что ждёт нас со стрельцами князь Львов Семён Иванович, но не знали того, что получил князь от государя грамоту с царской милостью к казакам Стеньки Разина и отпущением всех вин и предложением служить ему, великому государю. Видать, слава "защитника православных и победителя басурман" мешала московским боярам покончить с вольным атаманом.

В землянку заглянул Иван Черноярец:

– Батька, от князя Львова человек - кличут Степаном Скрипициным.

– Веди Степана, - я отодвинул от себя кубок с исфаганьским вином.

Не думал, что пропустят - на горизонте мелькали струги князя Львова. Ближе подходить к нам боялись, но вынуждали вновь поворачивать в Персию. Казаки были готовы прорываться домой с боями.

В землянку спустился стрелецкий сотник, сопровождаемый Черноярцем.

– Что скажешь, Степан Скрипицын? Вишь - почти тёзки!
– я налил стрельцу вина в стоящий рядом пустой кубок.

Стрелец смело поднял кубок и осушил его одним махом, затем вытер рот и усы малиновым сукном кафтана.

– Воевода, стольный князь Семён Иванович Львов просил сказать, чтобы вы шли в Астрахань с миром, а оттуда домой - на Дон.

– Это что ж такая часть?!
– я весело подмигнул Черноярцу.

– Есть у воеводы выданная вам охранная царская грамота.

– Ого!
– воскликнул Черноярец.

– А ещё велел передать, чтоб пушки, которые взяли на Волге и в Яицком городке, вернули, а с ними и беглых служилых стрельцов.

– У нас нет беглых - у нас все вольные!
– отрезал я.
– Значит, нас в Астрахань приглашают?

– Князь Львов будет ожидать на берегу с царской грамотой...

– Ну-ка выйдем, Степан!
– я поднялся с деревянной лавки.

Мы вышли наверх. Свежий ветер с Волги впился в кудри, растрепал волосы, ухватился за бороду. Полы голубого, прошитого золотой нитью кафтана раздулись, затрепетали. Вокруг бурдюги собрались казаки, тревожно поглядывающие в мою сторону.

– Гей, соколы!
– я хлопнул сотника по плечу.
– Человек к нам от князя Львова. Говорит, есть на нас грамота царская, а в ней прощение и милость. Ждут нас в Астрахани, не как разбойничков, а как гостей почётных.

Казаки весело засвистели, закричали, славя атамана и великого государя.

– Черноярец, подготовь

воеводе подарки за весть и встречу. Шубу ему подбери соболью, жемчуга, каменьев побольше, золочёных кубков фарабатских. На Астрахань!

– На Астрахань!
– разносило эхо казачий крик, заглушая крики чаек и плеск тёмных, глубоких вод.

* * *

– Не убейте его, поганцы!
– кричал в волнении дьяк.
– Казнить некого будет!

Меня несколько раз окатили холодной водой. Я застонал, но не торопился открывать глаза. Вместо спины у меня была одна огромная, тёмно-красная рана - она уже не понимала, что такое боль. Палач стоял надо мной, тяжело переводя дыхание, устало вытирая с маленького, заросшего чёрным волосом лба бисеринки пота. Они висели, поблёскивая в чёрных кустистых бровях, сверкали среди ресниц. Замаялся.

– Бей его, злодея! Бей!
– кричали где-то в стороне чьи-то озверевшие голоса.

– Хватит!
– донёсся густой бас воеводы Земского приказа князя Одоевского.

Он всегда молча наблюдал за ходом пытки, никуда не вмешивался, внимательно вслушивался в горячечный бред истязуемого, хмурился, иногда снимал тяжёлую бобровую шапку и протирал тряпицей лысую голову.

Меня вновь окатили водой.

– Братца его послушаем - о нём забыли, - напомнил тот же бас.

Раздался вздох палача - он склонился надо мной и тут же в нос ударил тяжёлый запах чеснока и кислого вина.

– Убери руки - сам встану!
– простонал я с угрозой в голосе.

"Заплечный" удивлённо отшатнулся в сторону.

Я с кряхтением поднимаюсь на колени. Холодный земляной пол то приближается, то вновь отступает, словно я ещё в Хвалынском море на палубе струга. Наконец, пол стремительно взмывает вверх - на нём видны засохшие ржавые пятна, которые стремительно растут перед глазами. Я проваливаюсь в красную пелену, под поверхностью которой спряталась тьма. Я ухожу на дно омут засасывает меня всё глубже и глубже.

– Гей, робяты!
– зову я во тьме.

– Здесь мы, батько - рядом...

В голове гудят колокола - нас встречает Астрахань многоголосым и всё усиливающимся шумом.

* * *

После почти двухлетнего персидского похода мы вошли в Астрахань 21 августа 1669 года.

Мои струги и струги сопровождавшего нас князя Львова крепостные стены встретили пушечным боем - стрельцы не жалели зелья. Завидев нас, они дружно закричали:

– Слава атаману-батюшке, Степану Тимофеевичу!

– Вот ужо он потолкует с боярами и приказчиками!
– говорили в толпе.

– У казаков разговор короткий - каменья за пазуху и в омут!

– ...Патриаршие и государёвы струги разграбил, а людей боярских посёк, как уходили в Персию.

– ...На Яике голову старосте отрубили и стрельцов посекли.

– Многих наших православных из басурманской неволи освободил.

– Так и надо шахам да ханам!

– Погоди, не зря вернулись - скоро и до наших доберётся!

– ...а в царской грамоте милость и прощение - государь к себе на службу зовёт!