Встреча с неведомым
Шрифт:
Абакумов сидел на скамье, облокотившись на стол, и рассказывал, не глядя на отца, будто сам с собой говорил. Но при обвинении в дезертирстве взглянул на него обиженно и удивленно.
– С чего это вы взяли, Дмитрий Николаевич? Честно дрался с врагом, как и все.
– Не... дезертировал?
– Вот как перед богом. Хоть запросите!
Алексей Харитонович назвал полк, с которым прошел войну.
– Полк наш несколько раз заново обновлялся, а я все живу. Никакой снаряд меня не брал, будто я заговоренный. В сорок третьем попал в плен. Тут узнал, почем фунт лиха стоит. С тех пор слово "фашист"
– Ну, а дальше?
– торопил отец, потому что Абакумов задумался и молчал.
– Дальше? Из плена-то коммунисты со мной ушли. Хорошо обо мне отозвались. С ними и пошел опять на фронт. На этот раз нашел меня мой снаряд. Хотели ноги отрезать... Обе. Не дал. Лучше умру. Отправили меня в госпиталь, в Рыбинск. Год лежал. Всё переливание крови делали. Пока поправился, война и кончилась...
– Ну?
– Ну и вот... За год, на койке валявшись, обо всем передумаешь. Противно мне стало. Как мог так жить, думаю... Дело в том, что прежде я был кто? Бродяга. А теперь стал - фронтовик! От радио пришел корреспондент, обращается ко мне:
"А у вас, товарищ фронтовик, какие заявки будут?" На концерт по заявкам, значит. И так мне захотелось настоящей, чистой, хорошей жизни!..
Абакумов опять замолчал. На лбу его выступили крупные капли пота. Отец смотрел на него с сочувствием, но уже не торопил... Я сидел на горячей печке и с нетерпением ждал, что же будет дальше.
– Кто выздоравливал, уезжали домой,-продолжал Абакумов.- Только и разговоров в палате: дом, домой, дома, жена, детишки, мать, отец... Каждый рассказывает, как у него на родине хорошо, лучше, чем у других.
– Ну?
– А я даже не знаю точно, где родился. Мать ведь не любила об этом рассказывать. Никогда не было своей крыши. Ни дома, ни родины, ни знакомых... Бобыль и есть бобыль! Опять идти куда глаза глядят? И вдруг встречаю в госпитале своего однополчанина, с кем вместе в плен попались, с кем из плена бежал. Колхозник он, сибиряк из-под Томска, Варнава Парфенович Лосев. Обрадовались, обнялись, как побратимы. Хороший человек!..
Скоро он понял, что со мной творится. И стал звать в свой колхоз. На первых порах, говорит, поживешь у меня. Потом оженим, избу тебе построим. Мужик ты, говорит, хороший. Будешь у нас в колхозе хоть по плотницкому делу. Поедем?
Я дал согласие. Его первым выписали из госпиталя, меня месяцев через пять. Адресок я хранил. Вот и поехал в это самое село Кедровое. И вправду вокруг кедры растут, высокие... Орехов сколько хошь собирай, грибов, ягод, рыбы в реке, зверя в лесу... Мне понравилось.
Семья у них большая. Сам Варнава Парфенович, супруга, детушек четверо. Родители еще живы-здоровы - тоже в колхозе работают. Братья родные и двоюродные, дядья всякие, тетушки, племянники, внуки. И младшая сестра Лосева, Анна Парфеновна, вдова... Муж на фронте погиб. Мальчонка был - умер. Бригадиром она работала. Строгая женщина, но из себя статная, красивая. Изба у нее отдельная. Ну... нас и оженили.
– Ты женат?
– ахнул отец.
– Стало быть, женат... был,- неохотно подтвердил Абакумов.
– Дети
– Уж и дети... года не пожили,- усмехнулся невесело Абакумов и, помолчав, прибавил тихо: - Дочка растет...- Он сделал вид, что не замечает изумления отца, и упрямо докончил: - Лиза... Коле ровесница будет. Ты ведь тоже после фронта женился, Дмитрий Николаевич?
– Да. Я во флоте плавал. Женился уже после демобилизации. Но как же... где дочка?
– Там и живет в Кедровом с матерью. Я никогда ее не видел...
– Не видал дочку?
– Нет. Денег им посылаю, раз в год, через один населенный пункт. Знакомый там у меня есть. Через него и меха сдаю. И деньги посылаю. На него и мне письма... когда бывают. Вот уже два года нет писем. Летом пойду опять. Запрос надо сделать. Если, конечно...
– А мы это сделаем, не дожидаясь лета. Пиши письмо. Отошлем.
– Спасибо, Дмитрий Николаевич!
– Но как же? Почему ты от них ушел? Не сработался в колхозе, что ли?
– То-то и оно, что не сработался. Не ко двору пришелся. Окромя Варнавы Парфеновича, все как есть на меня косились. Бродяга, говорят. Так бродяга и есть! К хозяйству не привыкши - ни к своему, ни к колхозному... Скучно мне оно. Только и вздохнешь свободно, когда на охоту вырвешься. А то - тоска. А тут еще жена начала пилить: "Думала, как с первым мужем будем жить, всеобщее уважение (он у нее председателем колхоза был), а что-то не получается у нас с тобой, Алексеюшка!".
– Почему же не получается?
– с досадой переспросил отец.
– Не судьба, значит! Либо испорчен уж я сызмальства. Тоска на меня напала. Корни не прирастают. Корней-то нет! Сунули ветку, давно отрезанную, в землю, а она корней не пускает...
Чужие они мне все, чужой я им. Только и держался, что сам председатель колхоза друг мне верный: Варнаву Парфеновича выбрали председателем. До весны кое-как дотянул. А потом... опять мешок на плечи - и айда!
– Ушел?!
– Ушел.
– А жена?
– Анна Парфеновна сказала: "Если уйдешь, не возвращайся. Не приму". На сносях она была.
– И ты не вернулся?
– Не вернулся. Она же сказала, что не примет. Да я бы и опять сбежал... наверно. Бирюк и есть! А здесь вот один десять лет выжил.
– Куда же ты из Кедрового?
– В Иркутстк, Дмитрий Николаевич... Помотался там немного и поступил на завод. Огромный заводище... Ткнули меня в литейный цех.
– Вот бы и работал!
– не выдержал отец.
– Не судьба.
– Да почему не судьба?
– Поработал около года, до следующей весны... И опять тоска на меня напала. Бригады эти... Соревнуются... А мне все равно. Скучно! Не берет меня за душу... Я, правда, сроду не азартный. И карты не любил.
– Да что здесь общего!
– разозлился наконец отец. У него тоже выступили на лбу капли пота.
– Общего ничего, конечно, нет. Я просто хотел сказать, что ни в чем я не азартный - ни в работе, ни в картах. Опять я затосковал. Написал с горя письмо Варнаве: не могу, дескать, никак корней пустить нигде. Не приживаюсь, да и все тут! Испортила меня бродяжья жизнь. Не выйдет из меня толка. Ушел и с завода. Справку мне дали, что уволили по собственному желанию. Насильно не удерживали. И там был не ко двору.